Ее страх

Черную вдову нелегко напугать. Слишком живуча она, изворотлива и хитра, слишком многое видела и слишком многое знает. Странная слабость Зимнего Солдата, раз за разом дающая ей шанс обмануть смерть и опять ускользнуть от него, не пугает ее тоже. Напротив, раз за разом она балансирует на острие ножа и извращенное удовольствие с привкусом смерти и его губ с каждым разом острее и острее. А потом вместо Зимнего Солдата, которого она знала вечность назад, появляется Джеймс Бьюкенен Барнс, и Наташа не может его отпустить. Ей хочется как можно лучше изучить, рассмотреть и сравнить. Слишком много воспоминаний, слишком прочна эта невидимая связь, которую неплохо бы, наконец, разорвать. После разморозки в нем немного осталось и от Баки, которого знал Стив Роджерс, и от Солдата, думает Вдова, в первый раз навещая его в Ваканде незванной. У него нет руки, взгляд уже не похож на безжизненно-снежную пустыню, он просто измучен и очень устал. И ей все равно рад здесь, в Ваканде, где ночное небо огромное и бездонное, а теплый ветер играется с выбившейся прядью ее рыжих волос и с высокой, по пояс травой. Джеймсу Барнсу нравятся ее волосы - кажется, Зимнему Солдату они нравились тоже, когда он наматывал их на кулак. На молчаливую просьбу в его серых глазах она кивает и улыбается. Рыжие пряди рассыпаются по ее плечам, когда Джеймс неловко, одной рукой расстегивает стягивающую их заколку. Так же неловко он расстегивает и молнию ее платья. Он уже не Зимний Солдат - ее страсть, ее боль и ее почти-смерть, он бережный, внимательный и с какой-то почти болезненной нежностью смотрит на нее снизу вверх, когда она укладывает его спиной на сухую землю Ваканды. Джеймс улыбается ей осторожно и благодарно, одними глазами - и эта его минутная радость жизни незаметно передается и Наташе. Она двигается на нем медленно, смакует каждое мгновение, каждую ласку и каждый сорванный выдох-полустон. Просто немного нежности и хороших воспоминаний - новых, принадлежащих не Солдату и не Баки, а просто Джеймсу Барнсу. Теплый ветер с запахом сухих трав гладит ее обнаженную кожу и под ночным небом Ваканды ей так легко, так свободно, как давно не бывало. Утром она покидает Ваканду унося с собой в памяти это ощущение самой жизни и взамен лишившись любимых трусиков, потерянных где-то там, где они с Джеймсом Барнсом занимались любовью. Не пытались друг друга сломать и не трахались - когда Наташа об этом задумывается, где-то внутри нее поднимает голову странное, холодное чувство под название страх. Но спустя недели она вновь возвращается. Потому что недалеко, потому что краткий вдох посреди череды миссий и снова руки в крови, и... ей отчаянно не хватает чего-то. Может быть воздуха. В Ваканде стеной льют дожди. Джеймс не спрашивает ее ни о чем, молча протягивает ей, мокрой и продрогшей, полотенце и одну из своих футболок. Они занимаются любовью, снова и снова, пока, наконец, Наташа не согревается и не засыпает у него на плече. Чтобы чутко проснуться, когда он во сне кривится и мечется, выкрикивает что-то невнятное и кого-то о чем-то умоляет, мешая английский и русский. На лбу у него бисеринки ледяного и липкого пота. Осторожно Наташа касается его щеки и Барнс просыпается. Глаза у него больные и страшные. Безжизненные, как у Зимнего Солдата. Рука - живая и чудовищно сильная, сдавливает ее горло - как прежде не раз, но Наташе уже давно не хочется умирать. Мгновенно она со всей силы бьет его коленом в солнечное сплетение и едва не до хруста выворачивает запястье в болевом захвате, пока он хватает ртом воздух. Будь у него обе руки, эта ночь могла бы стать для Наташи последней. - Джеймс. - она смотрит в остекленевшие глаза, гладит сведенные судорогой ледяные пальцы. - Посмотри на меня, Джеймс. Пожалуйста. - и понемногу он возвращается к ней. Во взгляде у него теперь черная, словно ночь за окном тоска и вина, но он не пытается ее оттолкнуть. Напротив, с жадностью утыкается мокрым от пота лбом в изгиб ее шеи, где уже наливаются чернотой кровоподтеки. Кожей она ощущает, как успокаивается его рваное дыхание, пока тяжелыми каплями дождь барабанит по крыше - У меня нет права просить тебя остаться. Ты уже подарила мне слишком много хорошего, - говорит он, наконец, спокойно, без нарочито страдальческой дрожи в голосе и даже пытается улыбнуться. - и теперь я даже могу это помнить. - Выгоняешь меня? - недоуменно приподнимает она брови. - Ты вообще слышишь какой там ливень, Джеймс Барнс? Едва не раздавленное им горло Наташи сводит вдруг спазмом, и она больше не может как обычно плести кружева из бессмысленных слов. Заплакать бы искренне, навзрыд - по нему, по себе, по всем искалеченным и разбитым на обломки, но она уже давно позабыла как это делается. Но ему и не надо ни ее слез, ни ее жалости. Выбраться, вырваться, собрать себя заново из того, что осталось - это в нем все еще есть, жесткое и несломленное, ни смотря ни на что. Ей очень больно - и отчасти поэтому очень страшно: ведь она больше не хочет лишней боли, ни своей, ни чужой. Молча Наташа обнимает его за плечи так крепко, прижимаясь так близко, как только может. В тишине ей кажется, они как изломанные деревья, понемногу врастают друг в друга все прочнее. Прежде чем утром уйти Наташа легко целует его в лоб и в закрытые веки. И все равно возвращается, и снова ложится с ним в одну постель, хотя внутренний голос кричит ей держаться подальше от Ваканды и от Джеймса Барнса в особенности. Совсем не потому, что он непредсказуем и чертовски опасен. Внутри нее самой чутко дремлют слишком похожие демоны, чтобы от них бежать. Она возвращается - и сидит рядом на кухне и грызет краснобокое яблоко, пока Баки принципиально сам готовит ужин, сноровисто и ловко для парня с одной рукой. На нем штаны да кухонный фартук , и с одной стороны Наташе хочется проверить достаточно ли крепок кухонный стол. Но и поужинать вместе ей хочется тоже. К нему она возвращается после провала, усталая и опустошенная - и часами не может заснуть, пялится в потолок пустыми глазами, пока Баки не приносит ей в постель теплое молоко и печенье, как в детстве. Вполголоса он рассказывает ей всякую ерунду, пока веки ее не тяжелеют. Прижимает к себе ближе одной рукой, и под мерный стук его сердца ей засыпается спокойно и безмятежно. Слишком многое уже связывает их, много больше чем секс, и с каждым разом эта нить все прочнее врастает ей в сердце, чтобы неизбежно разорваться однажды с кровью и мясом, и дрожит, натягиваясь на расстоянии, обещанием боли. Той неизбежной, невыносимой боли, что так боится Наташа. Боится - но уже не может не возвращаться.