Свет

Эш сидел возле компьютера, окружив себя горами распечаток и книгами в потрепанных грязно-коричневых обложках. Он снял очки, потер уставшие глаза и откинулся на спинку деревянного стула, еле слышно зевая. Всю эту неделю Эш провел в Нью-Йоркской публичной библиотеке, занимаясь собственным расследованием и шаг за шагом приближаясь к разгадке. Американец понимал, что рано или поздно все закончится. Осталось всего лишь опубликовать пару статей в газетах и прижать к стенке несколько важных шишек из правительства, и тогда с «Банановой Рыбой» будет покончено. Правда для самого Эша этот кошмар будет продолжаться: за семнадцать лет своей жизни он нажил слишком много врагов, которые будут следовать за ним по пятам до самой смерти. Американец, задумавшись, лег на стол. Мозг скрупулезно просчитывал самые плохие варианты развития событий, как шахматные партии. И раз за разом, в своем воображении, ему нужно было чем-то или кем-то жертвовать. И именно это пугало его больше всего. Эш не дурак, у него коэффициент интеллекта за двести, хотя этого и не нужно, чтобы знать, что в этой шахматной партии он — король, и без него вся игра пойдет к черту. Но если бы был хоть малейший шанс, что его кончина приведет к светлому, спокойному будущему для окружающих, если бы была возможность пожертвовать собой, то он без сомнения сам бы прыгнул смерти в объятия. Но пока что получалось по-другому. Вместо Эша страдали и погибали дорогие для него люди, и он был совершенно бессилен. Американец долго, пока глаза не начали слезиться, смотрел на то, как солнечные лучи врывались сквозь витражное окно, превращая библиотечный зал в кладбище света и уюта. Почувствовав на плече знакомую приятную тяжесть, Эш медленно обернулся, не чувствуя нервозности — только трепет. Хоть ему не особенно нравились прикосновения, ведь зачастую от них он начинал чувствовать панику, холодными волнами затапливающую его самого, но от Эйджи на душе становилось спокойнее. Американец не шугался его, как большинства остальных, безошибочно определяя на слух шаги японца и звуки его размеренного дыхания. От Окумуры пахло светом, не то чтобы у света был какой-либо запах, и Эш это прекрасно осознавал, но его впечатления были именно такими. — Ты не хочешь отдохнуть, Эш? — его лицо напомнило американцу библейские гравюры: спокойное, как вода в озере, и теплое, будто сияющее изнутри. Эш заворожен. — Да, наверное, — проговорил американец, и Эйджи сел на соседний стул, положив подбородок на руки. Между ними полметра, два года жизни, разные менталитеты и несколько сотен покойников, донимающих Эша в кошмарах. — У тебя круги под глазами, — голос Окумуры звучит встревоженно, да и он сам хмурит брови и закусывает губы. — Я знаю. «Знаю, что ты беспокоишься, но несмотря на это не могу перестать таскать тебя сюда каждый раз, эгоистично прикрываясь тем, что со мной тебе будет безопаснее», — Эш выжидающе смотрел в чужие карие глаза, чуть наклонив голову. — Тебе нужно отдохнуть. «Отдохнуть и от меня, в том числе, ведь я приношу тебе только проблемы, но тем не менее продолжаю таскаться за тобой, думая только о себе», — Эйджи сжал чужое запястье, которое обманчиво казалось хрупким, как хрусталь. — Я как раз хотел уходить, — проговорил Эш, выключая компьютер. — Эйджи, ты же поможешь мне разложить все эти книги по местам? Окумура посмотрел на гору научной литературы и что-то недовольно пробубнил на японском, пытаясь хотя бы немного разрядить атмосферу. Эш только фыркнул, зажмурившись, и нагрузил Эйджи стопкой брошюр. Перед тем, как выйти из зала, японец подошел к библиотекарю, крепко сжимая в руках одну книгу. Эшу даже смотреть было не нужно, чтобы понять, что это сборник рассказов Хемингуэя, которым в последнее время зачитывался Окумура. Выйдя из старого здания, Эш с Эйджи прошли мимо Стойкости и Терпения*, названия тех качеств, которые, как думал японец, ему самому не хватало, зато у Эша они были настолько в избытке, что на них обоих хватило бы. Они не спеша шли по пятой авеню, не замечая толпы людей вокруг. Казалось, что во всем этом городе настоящими были только Эш и Эйджи, яркими пятнами выделяясь на фоне будничной серости. Даже лучи света, наверное, это понимали и путались в прядях волос американца, обрамляли лицо, заставляли кожу сиять изнутри. Эйджи засмотрелся и выронил "Снега Килиманджаро" на бордюр. Солнце медленно догорало, и день, проведенный вместе, подходил к концу.