Бженчишчикевич: как я заставил немцев рыдать

Осенний ветерок трепал листовку на столбе. Казалось, вот-вот оторвет. Прохожие не обращали на нее внимания: кого удивишь очередным розыском? Нет-нет, кинет кто-нибудь случайный взгляд, увидит фотографию молоденького худого паренька и обрывки надписи под ней, смазанной дождями: ТРЕТЬИМ РЕЙХОМ РАЗЫСКИВАЕТСЯ… ГОГИ БЖЕНКЕВИЧ ИЗ СЕЛА ВОШИЦА… ЗА ПОСОБНИЧЕСТВО ПАРТИЗАНАМ… ЗА АНТИ... ПРОПАГАНДУ… ОБРАТИТЬСЯ ПО АДРЕСУ… Именно это и прочли две фигуры в темных плащах и клетчатых кепках. Одна повыше, покрупнее, с шикарными усами под бесформенным носом и кустистыми бровями. Вторая фигурка — невысокая, с узким моложавым лицом, но густой черной бородой, огромным орлиным носом и темными бровями, сросшимися на переносице. Какому-нибудь театральному гримеру показалось бы, что это сценический грим. И как знать в такое непростое время, а вдруг он немного прав… — Зацени красавчика, — гоготнул тот, что повыше. — Прям образец арийской красоты! — Не арийской, а славянской, — обиженно протянул невысокий. — Я те, Войцех, че, тотально фриц, чтоб меня тут принижать? — Ну будет тебе, я же шучу. А для оккупированного ты весьма неплохо выглядишь! — Обижусь сейчас, — зашипел невысокий. — Льгот лишу, остракизму подвергну! — Остра… Чему? — Остра… Ой, все, пошли скорее, а то еще внимание привлечем. И засеменили прочь сквозь толпу, закутавшись в плащи не по размеру. — А то два колоритных представителя восточной национальности на улицах Варшавы не привлекают, — пробурчал высокий. — Ты не забывай, что они кавказцев ищут! — Кавказцы в их понимании — это эталон белой расы, — произнес мелкий менторским тоном. — Этот их Иоганн-Фридрих Блуменбах накосячил, подумал, что Кавказ — колыбель всех арий, вот и обозвал, а они нынче всех блондинов за ариев держат. Так что ищут они белобрысых, а мы-то им на кой? — Как много ты, Фелек, знаешь. Завидую даже. Живешь сотни лет, столько разного повидал, узнал… — Ага, повидал, еще и геморроя наработал. О, хочешь, байку про Россию расскажу? Но его спутник согласиться не успел: дорогу им преградили двое солдат. Один был молоденьким рядовым с оттопыренными ушами, а вот второго, повыше званием, названному Фелеком сейчас хотелось бы видеть меньше всего. Тонкие губы в густой бороде изогнулись в хитрой усмешке. — Назовийт свой имя! — визгливо потребовал унтер-офицерчик. Германия за его спиной внимательно смотрел на задержанных, особенно на того, что пониже. Нет, ну такое лицо он бы точно не забыл: узкое, молодое, а с такой внушительной растительностью. И брови — не две брови, а одна большая. И все-таки Людвиг не мог избавиться от впечатления, что этот шельмец ему кого-то напоминает. — Ай, солдатик-джан, защем так нэвэжливо? — заговорил Фелек с сильным кавказским акцентом. — Защем обижаешь нэзнакомца, нэкрасиво это. Сказал бы: «Ара, джан, нэ сочти за дэрзость» — джан и нэ счел бы за дэрзость... — Предъявийт документ! — ишь, какой упорный попался. Перед шишками выслужиться хочет, что ли? Вон, как Германия за спиной стоит — как часовой в Осовце. Хотя и перед таким Фелек хрен бы работать стал. — Ара, солдатик-джан, защэм сэрьезный такой. Ну на, пахляди, чэстному горцу прятат нэчего! Германия перехватил у мальчишки паспорт и внимательно вчитался в имя и фамилию задержанного. В голове что-то не укладывалось. Он не настолько хорошо знал славянские языки, но все-таки что-то в документе у него вызывало сомнения. — Гвозди Заржавели? — спросил он, подняв глаза на задержанного. — Так точно, офицэр, — улыбнулся широченно тот. — Чэстный Гвозди из Ахшнисвелеби! Бывал в Ахшнисвелеби? Ай, приэзжай, джан, в Ахшнисвелеби, спроси любого, гдэ там Гвозди живет! Тэбе каждый скажэт: «Гвозди — хорощий человэк, добре…». — А ваши? — обратился Германия к спутнику «Гвозди», перебивая. Тот молча протянул паспорт, сдвинув кустистые брови к переносице. Тонкие же брови Людвига поползли вверх: его смутные языковые познания опять давали сбой. — Огого Добегулия?! — Ай, Огого-джан — блэстящий чэловэк, — затараторил «Гвозди». — Поэт душой, столяр руками… — Отставить, — буркнул Германия, вертя документы в руках. На фальшивые не похожи, все имеется, и печать правильная. И эти двое ну никак на подозреваемых не похожи. Ищут белобрысого, худенького, на девчонку похожего, а тут — два горца с бородами и бровями в несколько гектаров. Хотя и подозрительные они какие-то… — Обыщи, — сказал он коротко офицерчику, и тот сразу приступил к делу. Задержанные и не сопротивлялись, даже руки подняли, чтобы карманы было охлопывать удобнее. — Ара, чэго такой нэдоверчивый, — заговорил снова «Гвозди». — Нэ вэришь чэстному горскому слову! Кто я такой, чтоб против чинов идти? Мышонок против орла! Что ж думаэшь, Гвозди жизнь нэдорога? Нэт! Гвозди жизнь любит, прытом взаымно! — Ничего подозрительного, герр Дойчланд, — солдатик будто бы был разочарован. Еще бы: такие кадры попались, а чисты, как ручей высоко-высоко в горах. Людвиг аж головой тряхнул: и с чего ему такие сравнения в голову лезут? — Раз ничэго запрэщающэго, могут чэстные горцы своей тропой идти? — спросил низкорослый, поправляя плащ. — Могут, — кивнул Людвиг, отгоняя навязчивую мысль, что хотел он на самом деле сказать что-то другое. — Но если узнаете какую-либо информацию, ваш долг — сообщить в гестапо, — и кивнул на листовку. — Укрывательство приравнивается к преступлению. — И зашагал прочь. — Приравнивается, панимаэшь! — воскликнул «Гвозди». — Правильно приравнивается, а то понаскрывают всяких, а потом ходи, чэстный Гвозди, по улицэ, прэдъявляй докумэнтики… — Все, Польша, не старайся, ушли уже, — шепнул «Огого», оглянувшись. — Фух, пронесло, — расслабился Польша. — Ей-богу, сердце в пятки ушло, спасибо Марчинеку за паспорта и Генеку — за грим… — Ага, на славу постарались, жизнь спасли. А имена-то что такие странные? — Какие грузинские вспомнил, такие и написал. Я в грузинских именах плохо разбираюсь. — Вот оно что. Эх, проставить бы парням что-нибудь, да нечего… — Ниче, найдем, есть у меня кое-что в запасе. — Ты про ручку свою трофейную? Опять в своем «запасе» носишь, что ли? — Я че, по-твоему, совсем нижние регионы отморозить должен? Заложил я ее… — Идиот! В ломбард? В такое-то время?! — Это ты идиот! Под камень! В подвале! Заберу на досуге. Поговорили на повышенных тонах — и тут же умолкли, боязливо оглянувшись. Но нет, прохожие не обратили внимания на споры горячих южных парней, а если кто и обратил, так не придал значения: кому охота в чужие проблемы ввязываться, когда своих по горло? А Польша с Войцехом шли некоторое время молча, надвинув кепки по самые брови. Вот только Войцех был слишком любопытным парнем, чтобы рядом с настоящей страной слишком долго молчать. — А ты где научился так смешно говорить? — Так ты сам сказал, я сотни лет живу, всякого навидался, — пожал плечами Польша. — Жил у России, так его южане такие тосты произносили, что закачаешься. Как начнут про орла в небе вещать, так сидишь, тотально заслушиваешься. Найдем вино — покажу, как это делается. И снова молча пошли. Ненадолго. — Не, ну правда, Фелек, что такое остакризм? — спросил наконец Войцех. — Остракизм, — поправил Польша. — Это типа в Древней Греции так голосовали, кого на мороз выгонять. Писали на глиняных черепках имя, если куча народу твое написала — все, капец, вылетаешь в изгнание, как пробка. Об этом один умный грек писал еще, Аристотель. — Я про него в школе слышал даже… А ты с Аристотелем лично был знаком? — Учи ты историю родины, балда! Я ж те не викинг, чтобы заплывать хрен знамо в какие дали! И парочка затерялась в толпе. Листовка на столбе сорвалась и полетела вслед. Словно стараясь догнать, но лишь безвольно пикировала вниз, под ноги жителям Варшавы.