Ненавижу, Козлов!

Я насторожился. Кто это мог быть? Шеф бы не стал подниматься — просто позвонил. Тогда кто? Неужели амбал? Стук, уже более громкий, повторился, и я услышал сдержанный полушёпот: — Кость, открой! Это я — Петя. Я быстро соскочил с постели и подошёл к двери. — Что случилось? Тебя шеф послал? — Открой, пожалуйста, я не могу долго стоять. Я открыл дверь и впустил Петьку. Он был в длинном банном халате с капюшоном на голове, нависающем на лицо. — Извини, что побеспокоил, — начал он, — можно у тебя тут побыть немного? Мне просто деться некуда. — Ты же вроде на работе, — съязвил я. — Тебя не хватятся? — Кость, мне обработаться бы надо, порвали сильно, — сказал он, болезненно морщась. — Можно у тебя? Петька виновато-просяще смотрел на меня, был бледный и какой-то измученный. — Ладно, проходи. Где ты будешь… обрабатываться? — Можешь мне помочь? — Нет! — мотнул я головой, — Давай сам! Вон, хочешь, на кровать садись. — Тогда… отвернись. Тебе, наверное, неприятно будет смотреть. Сам как-нибудь попробую. Я забрал с кровати планшет, сел в кресло и отвернулся. Даже не верилось, что мы с Петькой столько лет жили вместе, спали на соседних кроватях, общались. Сейчас я с трудом узнавал того колючего, задиристого пацана с вечно разбитыми костяшками пальцев и подсыхающей болячкой на губе — результатом его постоянных стычек с мальчишками из старшей группы. Сейчас я видел ухоженного, но жалкого, потерянного парня, больше смахивающего на подростка, настолько он был худой и замученный. — Ай, бля-а! С-суки паскудные! Как я завтра работать буду? Ай! Жжёт всё! У-ууфф! Я сидел и вжимал голову в плечи на каждое Петькино подвывание и айканье, и во мне поднималось отвращение и злость на шефа и его дружков-уродов, не имевших ни малейшей капли жалости. Ну и что, что Петька здесь специально для этого? Зачем же так издеваться-то? Пусть он шлюха, но всё равно же человек! Скоты! И шеф тоже с ними в таких вот «помывках» участие принимает? У меня это никак не укладывалось в голове: мой шеф и… эти все дела. А на Петьку я не злился и нисколько его не презирал. Наоборот — мне было его жаль. Как он попал в бордель, что произошло в его жизни? Надо было поговорить и всё выяснить. А надо ли? Я ему чем-то могу помочь? Чем? У самого жизнь — не сахар! Может, ему нравится так жить, не каждый же день ему жопу рвут! Петька уже закончил и ахая-охая залез с краю под одеяло, положив пакетик со своими медицинскими принадлежностями на тумбочку. Его всего колотило, кажется, у него был жар: лицо из бледного стало красным, а на лбу выступили капельки пота. Я обошёл кровать и присел с другой стороны. — Петь, тебе врача надо или в больницу. Вдруг что-то серьёзное? — Н-ничего н-не надо. П-полежу маленько, всё п-пройдёт. Ты это, Кость, с-скажи шефу, чтобы меня больше не т-трогали. Пусть п-поговорит с Валентином. Он к тебе хорошо относится, п-попроси его сходи. И п-попить принеси чего-нибудь горячего. Х-холодно мне. — Ладно, попробую. Но выйти я не успел: дверь распахнулась и в комнату ввалился пьяный амбал. Не замечая меня, он пошатываясь направился к Петьке. — О, малыш, а я тебя потерял. Ты чего это тут разлёгся? Папочку ждёшь? Чего меня сразу не позвал, а? Сюр-рприз хотел сделать? С этими словами он с маху упал на кровать, всей своей тушей навалившись на Соболя. Тот болезненно взвизгнул и попытался выползти из-под амбала, но где там… Этот боров прижал его трепыхающееся тельце к кровати одной огромной ручищей, а второй уже стаскивал одеяло и раздвигал трясущиеся ноги. Петька визжал и отбивался слабыми руками, а по сморщенному от боли лицу текли слёзы. — Н-не надо! Н-не трогай меня, Валя, я н-не могу-ууу… п-пустииии… Но амбал не обращал внимания на Петькины истошные вопли, продолжая выкручивать ему руки и срывать халат. Я не вытерпел и подскочил к амбалу, пытаясь его оттащить от воющего Соболя, ухватил за ворот рубашки и потянул на себя изо всех сил. — Не трогай его! Слышишь? Ты не видишь, ему плохо? Отпусти! — Не лезь, пацан! — не переставая вытаскивать Петьку из халата, просипел амбал. — Иди вниз к гостям, мы тут сами разберёмся. — Скотина, ты чё, не видишь, что он не может? Отпусти его! — уже истошно орал я, продолжая оттаскивать этого бегемота от полуживого парня. Сзади на Петькином халате образовалось ярко-красное кровяное пятно, такое же было на простыне. Амбал во всю шуровал своими толстыми пальцами в Петькином анусе, не обращая внимания ни на мои наскоки, ни на воющего Петьку. Я, сжав зубы, со всей силы ударил его в скулу, но промахнулся: мой кулак пролетел мимо, слегка задев лоснящуюся от пота щёку урода. Он, не переставая одной рукой мучить Петьку, другой схватил меня за грудки и оттолкнул. Сделал он это слегка, не напрягаясь, но я перелетел через всю комнату и приземлился у двери, больно ударившись затылком о косяк. От резкой боли из глаз брызнули фейерверком сверкающие искры, а сознание на секунду померкло. Я посидел с минуту, стараясь прийти в себя. Тревога за Петьку и ненависть к амбалу перекрывали боль, которая продолжала мутить сознание: перед глазами всё расплывалось, а тело стало ватным. Я тряхнул головой — звёздочки начали постепенно гаснуть, возвращая зрение. Амбал полулежал между Петькиных торчащих коленок и одной рукой расстёгивал свои штаны. Я лихорадочно осмотрелся: в углу стояла металлическая ваза в виде узкого кувшина с букетом из искусственных жёлто-оранжевых цветов. Я встал на четвереньки и, придерживаясь за косяк, поднялся на ноги, превозмогая слабость. Голова гудела и отдавалась тупой болью на каждое движение, в глазах то и дело темнело, но я пошатываясь шёл к своей цели — вазе с цветами. Дальше всё как в замедленном кино: я с трудом поднимаю вазу, при этом обсыпая себя выпавшими из неё цветами, подхожу к кровати и с размаху луплю амбала по голове металлическим поблёскивающим боком. Амбал ничком падает на еле дышащего Петьку, руки не удерживают тяжёлую вазу, и она, с глухим стуком упав на ковёр, откатывается к тумбочке, а я валюсь набок возле кровати, от взмаха не удерживаясь на дрожащих ногах. В дверях появляются шеф и Агент — это последнее, что улавливает моё меркнущее сознание. От резкого запаха, опалившего слизистую носа, я очнулся. Надо мной преклонив колено стоит шеф и, придерживая одной рукой мою голову, другой водит перед носом ватным диском, от которого идёт удушающий запах аммиака. Я рефлекторно отдёргиваю голову и окончательно прихожу в себя. На кровати лежит Петька и с беспокойством смотрит на нас с шефом. В комнате больше никого нет. — Слава Богу, очнулся! — воскликнул шеф, опускаясь на пол рядом со мной, привалившись спиной к кровати. Он подтянул меня и усадил рядом с собой, при этом в голову опять ударило болью. Я поморщился. — Ну, ты деятель, Костик! Чуть Валька не грохнул! — то ли восхищённо, то ли с осуждением — я так и не понял — пробормотал шеф, напряжённо глядя на меня. — Надо было грохнуть, — вяло ответил я: голова гудела, и говорить не хотелось. В душе я был очень зол на шефа. Зол за то, что он за каким-то хреном приволок меня к себе на дачу. Зол за Петьку, над которым измывались его дебилы-друзья. Но после всего произошедшего у меня было такое состояние, как будто я шар, и из меня выпустили весь воздух: я больше был не способен на проявление каких-то эмоций. Просто хотелось поскорей покинуть это мерзкое место. И ещё — никогда больше не видеть шефа. Он мне был так же противен, как и его друзья. Видимо, в понедельник придётся увольняться. В другой отдел меня вряд ли переведут: я не Крыса Петровна и воевать за «место под солнцем» не умею. — Вы как хотите, а я домой поеду. И Петьку с собой забираю. Ему в больницу надо. — Кость, не выдумывай! Я уже вызвал врача — своего знакомого. А мужики уехали. С Вальком всё в порядке, только шишку ты ему хорошую набил. Может, и есть небольшое сотрясение, так дома пару дней отлежится — ему не впервой тумаки получать, идиоту. Никуда ты сейчас не поедешь. У тебя, скорее всего, сотрясение. И Алика нужно врачу показать. Я не думаю, что он захочет в городскую больницу обращаться со своей… ммм… травмой. Так ведь, Алик? — повернулся он к Петьке. Тот что-то промычал в ответ. — Давай-ка я помогу тебе подняться. Тебе тоже лучше прилечь. Пойдём! Ложись пока рядом с Аликом. Он встал и протянул мне руку. Я опять отстранился. — Не нужно, сам встану. Со мной всё в порядке, не переживайте. Подожду, пока его осмотрят и обработают, — бубнил я своё, не глядя на шефа. — А потом мы всё равно уедем. Не хочу здесь оставаться. — Кость, это что, бунт на корабле? — с деланным задором спросил меня шеф и хотел потрепать по волосам, но я отклонился. — Между прочим, ты ещё мой подчинённый, так что это твоё производственное задание, — продолжал усмехаться шеф. Только усмешки опять не получилось, в его тоне отчётливо проскальзывали нотки вины и… стыда? Или сожаления? Я не собирался в этом разбираться, что он там чувствовал на самом деле и что пытался спрятать за показной бравадой. Моё желание ему понравиться испарилось вместе с уважением к нему. Мне попросту было плевать на его запоздалые чувства вины и сожаления. — Считайте, что уже нет. В понедельник уволюсь, — опять угрюмо пробубнил я. — Мне с Петькой поговорить надо. Можете выйти? — Почему ты Алика называешь Петькой? Вы раньше были знакомы? — Неважно. Можете? — Хорошо. А насчёт увольнения… забудь про это. Впрочем, у нас ещё будет время поговорить. Пойду займусь уборкой. Я не стал возражать. Неохота было вступать в бессмысленную словесную перепалку, просто сидел, глядя перед собой в одну точку, и ждал, пока он выйдет. Шеф ещё раз взглянул на меня, потом на Петьку, покачал головой, как будто это мы с Соболем были виновниками всего случившегося, а не его дружки, и наконец ушёл. — Зря ты с ним так! — раздался с кровати Петькин тихий голос. — Он Валентину по морде надавал за тебя. Они меня с собой хотели забрать, а твой шеф не дал, сказал, чтобы сами ехали, а меня не трогали. А я так думаю, никуда бы они меня не повезли: выбросили бы по дороге. А я не то, что идти — ползти не могу. Да и кровью бы изошёл. Шеф твой мне стерильную повязку с антисептиком дал и обезболивающее тоже, пока врач не приедет. Его водитель за ним поехал. Петька помолчал, потом вздохнул и добавил: — Он хороший человек. А друзья… Они просто выпили много, и вообще, Костя, это моя работа. Пойми! Я за это деньги получаю. Просто… так вышло. — То есть ничего, что тебя могли до смерти замучить? Хочешь сказать, что я зря вмешался? — Не зря. Он бы меня точно прикончил. Я хочу сказать, что в нашей… работе доля риска всегда есть. Я ведь не собирался целую толпу здесь обслуживать, Валентин меня для себя приглашал. Если бы знал, что так будет — отказался бы или предложил ещё кого из парней с собой взять. — Что теперь делать будешь? Опять вернёшься в клуб? Петька пошевелился, морщась и тихонько поохивая. Потом тяжело вздохнул. — Если Валентин пожалуется, меня могут уволить. Ещё и неустойку придётся выплатить, не говоря уже о том, что за сегодня я точно ничего не получу. Ну, то есть они мне заплатили, но деньги придётся вернуть, а клубу процент от заказа самому вносить. Нашему хозяину плевать, что здесь вышло, у него клиент всегда прав, и свои деньги он терять не станет. А меня просто выкинут на улицу с порванной жопой. И куда мне идти, на трассе дальнобойщиков ловить? — А на что ему жаловаться? Ты-то ему ничего не сделал… это я. — Я на работе. Значит не должен был до этого допустить. Не нужно было с ними в баню идти. Хотя… кто бы меня стал слушать? — А ты… ну, это… не пробовал нормальную работу найти? Ты же в компьютерах хорошо шаришь… Почему программистом не устроился или хотя бы компы там ремонтировать. — Слушай, Кость, я тебе, конечно, благодарен, и всё такое, только не надо мне сейчас вот эту мораль свою втирать, ладно? — Петька, охнув, приподнялся на кровати и заговорил жарким, злым полушёпотом в мою сторону: — Ты что, думаешь, мне нравится всем подряд жопу подставлять? Ты ведь тоже… Хоть ты и шифровался, я давно всё про тебя понял. Ты, Кость, такой же гей, как и я. Тебе просто повезло больше, чем мне. Я тоже пробовал, куда только не совался. А толку? Никому я не нужен со своими полузнаниями. Сейчас всем требуются специалисты с вышкой, а у меня три курса — неоконченное высшее. С работы вышвырнули, и «привет» учёбе! Вот заработаю достаточно денег, чтобы и на жизнь хватило, и доучиться, тогда и брошу. Он снова откинулся на подушку, положил руку тыльной стороной на лоб и прикрыл глаза, кривясь от боли. Я молчал. А что я мог ему сказать? Я знал, что он знал про меня, и я всегда знал про него. Такие как мы, наверное, чувствуют друг друга… понимают. Но мы никогда об этом даже не заговаривали. Мы скрывали свою природу даже от самих себя. Боялись, что про нас могут узнать, и тогда наша и без того тяжёлая жизнь в стенах детдома могла превратиться в ад. И в том, что я не имею права, как он сказал, «читать ему мораль», тоже был прав. Кто я такой? Сам без пяти минут безработный. И что дальше делать, просто пока не представлял. Получил, называется, свой кусочек счастья — побывал в раю! Невольно подумал про Крысу: она, наверное, будет счастлива, когда я уйду. У меня была всё же мизерная надежда, что смогу уговорить кадровичку перевести меня в другой отдел, где есть свободная вакансия. Вдруг повезёт? Правда, на это должна быть какая-то веская причина. Она и была, только… это совсем не та причина, какую можно озвучить. Вернее, это вообще не причина. Что-то нужно было придумать. Но пока что в голову ничего не приходило: в висках стучало, очень хотелось пить и слегка подташнивало. Василий с врачом приехали через час. Я за это время доплёлся до ванной комнаты, попил воды прямо из крана, умылся и напоил Петьку. Его опять начало морозить, видно, действие обезболивающего прошло, и я сходил в соседнюю комнату, притащил оттуда одеяло и накрыл дрожащего Соболя. Сам тоже лёг рядом. Гул в голове не проходил, и затылок отдавался болью при каждом движении. Петька придвинулся ко мне и, постепенно перестав вздрагивать, уснул. Я, кажется, тоже задремал. Нас с Петькой увезли в больницу. Врач этот, Денис Сергеич, оказался владельцем частной клиники и положил нас к себе в один бокс. Петьку зашили, и через пару дней он уже начал потихоньку передвигаться по палате. У меня же сотрясение было не слишком сильное, и на третий день я уехал домой. С Петькой мы договорились, что, как только он выйдет из больницы, обязательно встретимся. Я не мог бросить его просто так, почему-то был уверен, что моя помощь ему может понадобиться. Мало ли, вдруг ему совсем некуда будет пойти? И, хотя это было не моё дело, очень хотелось, чтобы он совсем ушёл из клуба. За то время, пока я был в больнице, шеф несколько раз приезжал нас навестить. Мы с ним поговорили, и он меня убедил, что увольняться я зря надумал. Всё, что произошло, было, как он сказал, нелепой случайностью. Если бы он знал, что его друзья, с которыми он давно не виделся, устроят такое в его доме, ещё бы подумал, прежде чем их приглашать. Агент же — его деловой партнёр, ни в каких оргиях участия не принимал, да и практически не пил. Он-то всех по домам потом и развёз. А в клуб из-за Алика, то есть Соболя, амбалу теперь путь заказан. Больше он там не появится. С клубом всё устроил Агент, сам поговорив с хозяином. Теперь Петька после выздоровления мог опять возвращаться на работу, чему я был не очень-то рад. Сам понять не мог, почему я так за него переживаю. Кто он мне? Никто. Ну, жили мы вместе в детдоме, ну и что? Не дружили, даже наоборот, он частенько меня задирал, обзывал козлятиной и китайцем, мог толкнуть или даже пнуть, если я попадался на пути. Да мало ли что было за всю нашу детдомовскую жизнь? Мы там все были, как дикие зверьки, по несчастью собранные вместе. Я и сейчас никаких особых дружеских чувств к нему не питал, но не думать о нём не мог. Ведь у меня никого не было на всём белом свете, а он всё-таки меня знал, и мы жили рядом всё наше невесёлое детство, и это нас как-то объединяло. Но он мне после так ни разу и не позвонил. Сам я пару раз пытался до него дозвониться, но его телефон молчал. Так наша связь оборвалась. А вот на работе произошли крутые перемены. Шеф наконец-то взял руководство в свои руки. Теперь он сам распределял между нами проектную документацию, сам проверял выполнение. По понедельникам устраивал что-то типа «летучки», раздавая всем задания и выслушивая отчёты. И вообще, как-то стал активно участвовать в жизни коллектива, даже иногда заходил попить вместе с нами кофе, сначала приводя тем самым наших дев в ступор, но потом все как-то стали к этому привыкать. Крыса Петровна перестала меня задирать, чему я был несказанно рад. Не давала никаких заданий, типа сходи туда-то и принеси то-то. Теперь она вообще меня не замечала, как будто я пустое место. Но мне и некогда было бы выполнять её поручения как раньше: теперь я был по уши завален работой. Причём шеф отбирал для меня самые объёмные, а потому «дорогие» проекты. Иногда мне приходилось даже брать работу на дом, чтобы успеть сдать проект к сроку. Зачастую он приглашал меня к себе, и мы подолгу обсуждали ту или иную проектную документацию. Я уже не боялся с ним спорить и высказывать своё мнение. И частенько шеф со мной соглашался. Я стал всё больше любить свою работу, да и зарабатывать начал прилично. Свои растянутые свитера и затёртые джинсы поменял на брюки и мягкие кашемировые пуловеры, под которые надевал не слишком дорогие, но вполне приличные рубашки. Квадратную оправу очков на пол-лица заменил на удобную узкую, которая, как сказали наши девушки, мне очень шла. Правда, причёска осталась той же длины и «лохматости», но теперь я носил узкий чёрный ободок, чтобы чёлка не нависала на глаза и не мешала работать. А в отделе я стал просто незаменим: ко мне обращались за помощью, подходили просто поболтать, а то и посоветоваться по поводу выполнения того или иного проекта. И всё шло хорошо, пока в один прекрасный день не услышал давно забытое: — Козлов, Кирилл Валерьевич вызывает!