Я не говорю "Прощай". Я говорю "До свидания"

Белые пепельные хлопья сыплются мне на лицо. Я не чувствую их на себе, не чувствую их запах, но я вижу, как крупные хлопья падают откуда-то сверху и, медленно кружа в воздухе, опускаются на меня. Я не чувствую своих ног, не чувствую рук. И всего остального тела я тоже не чувствую, но это совсем меня не беспокоит. Даже радует, ведь я больше не чувствую тянущей боли в бедре и ожог, который я получил буквально пару часов назад, тоже уже не болит. Вокруг меня ничего нет. И под собой я тоже ничего не чувствую, но эта мысль не волнует меня так, как должна бы. А вокруг белым-бело, будто меня погрузили в молочную ванную с головой. Мне не холодно и не жарко и эмоций тоже никаких нет. Я не чувствую ничего и ничего не помню. Кто я и как я тут оказался? Умер ли я, раз уж ничего у меня не болит? Это все неважно. Только один вопрос смог четко сформулироваться у меня в голове: что же это за хлопья падают мне на лицо? Они похожи на вулканический пепел. Вокруг белым-бело и только эти странные серые хлопья… Я все еще ничего не чувствую. Но я слышу какой-то шум. У меня совсем нет сил повернуть голову и посмотреть, что его издает. А шум становится все громче. Боже, верни мне благословенную тишину. *** Я все еще не чувствую своего тела. И шум все еще не прошел. Но, как и все остальное, он не волнует меня. Вокруг белым-бело, от куда-то идет непонятный шум, похожий на треск вперемешку с тонким писком, я ничего не чувствую, сверху на меня сыплется вулканический пепел. Но мне все еще все равно. Я только чувствую, как снова начало ныть бедро. Надо попросить Аннушку купить лекарства. Подождите, бедро?.. *** Пепел перестал засыпать все вокруг, это что-то новенькое. И я снова чувствую свое тело. И шум прошел. Тишина, как я и просил. Включите кто-то музыку, прошу. Тишина, как в могиле. Но я же не в могиле, раз я снова чувствую боль? Надо сказать, не только в бедре. Боже, моя голова. Кто ударил меня по голове? Или я упал? Эмоции тоже возвращаются ко мне. Но вокруг все так же белым-бело. Ну, хоть какая-то стабильность. *** Я еще не открыл глаза, но сразу понимаю, что место моей дислокации переменилось. Рядом в бешеном темпе пищит какой-то огромный прибор, в воздухе повис тяжелый запах медикаментов и где-то в отдалении слышится разговор двух девушек о каком-то «полугодичном коматознике, который соизволил наконец-то очнуться». Постойте, дамы, вы обо мне? Коматозник? Полгода? Подумаю об этом позже, наверное. Я даже не пытаюсь пошевелить чем-то или повернуть голову. Кажется, будто болит каждая молекула в моем теле. Но мое состояние все так же меня не волнует. Где Аннушка? Где моя жена? Боже, пошли мне медсестру, которая сможет внятно ответить на мои вопросы. Хотя нет, сначала, Боже, пошли мне возможность задать эти вопросы. Чувствую, у меня нету сил даже раскрыть рта, чтобы что-то сказать. Я так устал. Аннушка… *** В этот раз я очнулся не сам. В этот раз я очнулся от какого-то резкого запаха и сразу закашлялся. Что со мной делают? Благослови Господь обезболивающие средства, у меня уже почти ничего не болит, только голова. Открываю глаза. Закрываю. Снова открываю. Надо мной стоит непонятного пола существо в синем врачебном обмундировании. Существо, ты самец или самка? «Кажется самка», - проносится в моей голове, когда существо начинает разговаривать с кем-то своим визгливым голосом. Это ты мне, существо? Я не понимаю ни слова в том потоке, который ты извергаешь. Боже, остановись, остановись, помолчи хоть минуту. Кажется я смог поморщится, так как она замолчала. Нет, не трогай меня, не трогай! Хочу спокойствия. Спокойствия… Прошу. Приведите Аннушку. Я только мечтаю о ее заботливых руках. Увидеть ее красивые, совсем еще не морщинистые руки и тогда можно и умереть спокойно. В этот раз погрузиться в забытье не получается. В моей голове проносятся тысячи мыслей, тысячи картинок. Все так хаотично, никак не может уложиться в моей старческой больной голове. Снова подошла то визгливое существо. Теперь оно сняло маску и видно, что это не самка. Это самец. Можно подумать, что это подошел другой человек, но небеса совсем не милостивы ко мне – оно говорит тем же визгливым женским голосом, который я слышал раньше. Отвратительно. Чего ты хочешь, синий костюмчик? Нет, я не буду моргать тебе. Я буду моргать только Аннушке. Закрываю глаза, в надежде, что синий костюмчик уйдет. Нет. Костюмчик настойчивый. Как же болит голова. Чувствую внезапный прилив сил. Мне вкололи что-то? Костюмчик вроде говорил что-то такое. Снова открываю глаза и снова вижу его перед собой. И еще один рядом, только красный. А, теперь понятно, как вас по гендеру различать. Голос у красного костюмчика адекватен его полу. Ее полу, точнее. Оба стоят без масок, и я могу точно судить, что красный костюмчик – женщина на все сто процентов. Такого миловидного лица я ни у одного парня не видел. Теперь у меня хватает сил, чтобы попросить привести мою жену. Возможно, они меня не поняли, так как никто из них не сдвинулся с места. Синий костюмчик зовется Андрей, он медбрат. Красный костюмчик зовется Елена, она мой лечащий врач. Подозреваю, что звать мне их не придется, они сами будут приходить, поэтому не буду запоминать их имена. Но простите, где же Аннушка? Когда она будет? В палату заходит еще один синий костюмчик. Это еще один мой лечащий врач, Павел. Павлуша, голубчик ты мой, ну хоть ты будь так добр, приведи мне мою ненаглядную. Постой, что? Нет-нет, говори потише и помедленнее. Подожди же ты! На меня внезапно накатывает ярость. Все кажется мне таким глупым и бессмысленным. Что вы говорите такое? Какая автокатастрофа? Я не хочу ничего слышать, пока вы не приведете мне… Что? Ярость будто рукой сняло. Да что же ты говоришь такое, Павел. Ну как же. Это невозможно, ты явно что-то перепутал. Так, повтори все сначала… *** - Вы, поступили к нам в больницу полгода назад и с тех самых пор находились в коме до вчерашнего дня. Ваша жена и двое молодых людей, которые были признаны вашими сыновьями, поступили одновременно с вами. Подробное описание вашего и их состояния будут предоставлены вам позднее… - мне не терпится узнать, что с моей женой, ну как же ты не понимаешь, остолоп? Ты все тянешь и тянешь, говоришь что-то про полицию, про наследников… Сыновья. Неужели они тоже пострадали? Что с ними? Помедленнее, сударь. Как же болит голова. Что ты сказал?! - … С прискорбием должен сообщить вам, что ваши сыновья умерли через два дня после прибытия в больницу, не приходя в сознание. Ваша супруга скончалась через неделю после этого от сердечного приступа. Господи, зачем ты был так жесток к моим родным? Мои любимые сыновья, Тёма и Мишенька, неужели? Мои любимые близняшки, это не может быть правдой. Вы всегда были негодными шутниками, это все просто ваш неудачный розыгрыш, чтобы я потом узнал, что все хорошо и смог быстрее подняться на ноги. Какое мне дело до того, что у меня нет почти никаких повреждений, если вы так шутите, Павел? Вы явно что-то напутали. Об Аннушке я стараюсь сейчас не думать. Это абсурд, абсурд. Нет, умереть, забыть, заснуть. Я не согласен во все это верить. Темнота, как же долго я ждал тебя. *** Идут дни. Врачи говорят, что за время комы мой организм успел восстановиться после черепно-мозговой травмы, а другой у меня и не было. Какой абсурд. Моя жена, мои дети умерли, а я жив и абсолютно здоров. Даже бедро прошло. Я сижу на балконе, который обнаружил через два дня после того, как очнулся и дышу ночным воздухом. Сейчас конец августа, я очнулся две недели назад, получается, что авария была в начале-середине марта? Все произошедшее не укладывается у меня в голове. Я ничего не помню об аварии. Я не помню тот день, не помню, чтобы мы ехали куда-то. Я не помню ничего, но это не так важно. Это совсем неважно, что я не помню какой-то день из моей долгой жизни. Я сижу в плетеном кресле, мне принесли ромашковый чай. Прошло две недели, я абсолютно здоров, но меня не хотят выписывать из этого адского места. С каждым днем я все больше понимаю, что данное заведение больше похоже не на центр реабилитации, а на театр абсурда. С персоналом у нас сложилось взаимонепонимание. Каждый человек тут считает меня сумасшедшим. Каждый обращается со мной преувеличенно-серьезно, чтобы не выдать своего страха, который я вижу так отчетливо, будто они специально мне его демонстрируют. Эти люди боятся семидесятилетнего старика, утонувшего в своем горе, утонувшего в отчаянье и безнадежности. Они боятся меня, хотя я просто сижу на кровати или на балконе. Я не бью посуду, не кричу, не требую ничего. Я сижу и думаю. Это все, что я делаю. Аннушка. Моя милая, маленькая жена. Сколько тебя помню, ты всегда была маленькой, особенно по сравнению со мной. Твои руки, твой запах, твоя походка, движение твоих плеч, разворот головы и огромные серые глаза. Такие темные, грозовые, когда ты злишься. Такие ледяные, когда ты разочаровываешься. Порой мне и самому кажется, что я схожу с ума. Порой, когда я нахожусь между явью и сном, ты являешься ко мне незримой тенью, я чувствую прикосновение твоих вечно холодных ладошек и тянусь их согреть, стряхивая с себя сон. Очнувшись от дремы, я понимаю, что мне это лишь почудилось. Мое сердце не обливается кровью, нет. Оно просто сгорела от горя, которое я переживаю изо дня в день. У меня нет сил чувствовать боль. У меня нет сил плакать. Мои сыновья. Моя гордость. Моя жизнь. Мои усилия, которые я вложил в ваше развитие, в ваше обучение, в вашу жизнь. Все те эмоции, вся любовь, которую я отдал вам. Не передать словами те эмоции, которые я ощущал, когда смотрел на ваши достижения, когда вы делились со мной сокровенным, даже будучи сорокалетними лбами. Россия – великолепная страна для того, чтобы растить тут своих детей. И я растил. Моя семья. На вашем месте теперь лишь вулканический пепел. Хлопья, что падали мне на лицо, когда я был в коме, были вашими останками. Это вы сгорали, и это ваш пепел кружил надо мной. Аннушка, милая, родная, недолго мне осталось на этом свете, я не задержусь тут, уж будь уверена. Или мое сердце не выдержит, или я сам не выдержу его. Выжженная пустошь на месте моего сердца не позволит мне слишком долго занимать место на этом свете. В конце концов, разве не заслужил я быть с тобой? Разве имеет жизнь смысл для человека с выжженным сердцем? Ты была им. Тебя не стало и сердца тоже. На балкон заходит очередная перепуганная медсестра и что-то лопочет, пряча свои водянистые глазенки. Что ты лопочешь, девочка? А, спать мне положено. Иди, девочка, не видишь, я думаю? Вся моя жизнь эти две недели – сплошной сюрреализм. Разве может все это быть реальным? Эти дети, которые дрожат, стоит мне посмотреть на них. Я чувствую, что они дрожат еще до того, как зайти ко мне. О врачах и вовсе говорить не стоит. Синий костюмчик по имени Андрей уже успел надоесть мне своим визгливым голосом. Очевидно, что способности к пародированию у него проявились из-за близости пациента, у которого наблюдается «психическое расстройство на почве нервного потрясения». Это оно обо мне говорило. Горе – вот мое психическое расстройство. Я не сижу часами, глядя в одну точку, не кидаюсь на людей, веду себя адекватно ситуации, в которой я оказался. Но врачи не подходят ко мне близко, даже чтобы осмотреть меня. Все полагающиеся осмотры и анализы проводят медбратья и медсестры под их бдительным оком, но сами врачи будто боятся заразиться от меня чем-то. Они стоят у двери и командуют с того места. Н что же за глупость. В более абсурдной ситуации я не оказывался ни разу за всю свою долгую жизнь. Как же я устал. Аннушка, любимая, почему твои руки всегда такие холодные? *** Эти решили, что прийти в себя мне поможет некая юная особа лет сорока, отзывающаяся на имя Роза. Боже мой, Розочка, неужели вы тоже меня боитесь? Господа, ну как мне может помочь человек, которые при виде меня прижался к стене и смотрит на меня волком? А, это не вы Роза. Простите, сударыня. Значит, Роза это та пигалица, которая сидит в соседнем кабинете. Признаться, сначала я подумал, что это ее дочь. Анна, нет, ну ты подумай только, она же только выпустилась из университета! Но, по крайней мере, она не забивается в угол при виде меня. Уже хоть что-то хорошее. Ну что же, начнем. Да, мое имя Савелий Андронович Вселюбов. Да, мне 66 лет. Да, я полгода был в коме. Да, девушка, вы абсолютно правильно читаете мою анкету, я рад, что с восприятием текста у вас не возникает никаких трудностей. И нет, мои интонации не являются посттравматическим синдромом, они при мне всю мою жизнь. Дай мне сил, небо. *** Я сижу в своей палате, вернувшись от Розы. Аннушка, ты была бы в ярости, если бы увидела, услышала ее. Нету в русском языке тех слов, которые описали все возмущение, которое вызывает во мне эта наглая, бестактная, бесталанная девица. Я зашел к себе в палату и вот сижу у двери. Не могу найти в себе силы встать и продолжать как либо существовать. Розу нельзя назвать психологом. Психологиня, вот как называют мои сыновья таких врачей. Называли. Задыхаюсь. Как пережить, как успокоить кровоточащие раны? Сердце есть, оно не сгорело, и Розочка, эта милая особа, мне это доказала. Оно болит и от этого не хочется жить еще больше, чем когда я чувствовал на его месте обгоревшие сосуды. Аннушка, как же я не сберег тебя? Как же ты страдала всю ту неделю после аварии? Милая Роза любезно рассказала, что принимала и тебя тоже. Моя ты сильная, ты похоронила наших детей и вернулась в больницу к почти бездыханному супругу. Моя маленькая, моя сильная. Я не могу встать, но и звать на помощь этих глупых куриц я не собираюсь. Ну что же это такое, ноги, слушайтесь! Нет, не надо, я лягу тут. Да, спать. Хочу спать. Дай бог, я не проснусь уже. *** Вчера я услышал разговор двух сестер. Они обсуждали мою прекрасную Аннушку. То, как она держалась ту неделю, как была здесь, ходила, как сдерживала слезы. Моя любимая отказалась спать где-то, помимо моей кровати. В тот момент на меня нахлынули чувства и я не смог справиться с ними. Я сидел и плакал весь вечер. Я будто наяву слышал, как моя милая маленькая жена шептала мне о счастье, о любви, о мире и согласии, о жизни после смерти, просто о жизни. О счастливой и беззаботной жизни, какая была у нас до этой судьбоносной аварии. Ты хотела бы, чтобы я жил, но я не могу позволить себе дышать, зная, что ты этого не делаешь. Зная, что наши дети больше не смогут взглянуть на небо, не вдохнут воздух полной грудью. Зная, что я потерял все, что имел и что это больше никогда ко мне не вернется. *** Меня все не выписывают, а ведь прошел уже месяц с момента моего пробуждения. Все, что я тут делаю – это сижу, ем, хожу, гуляю в саду под моим балконом. К молодой психологине я сходил еще один раз и после этого настоял на том, чтобы меня избавили от ее помощи. Данная особа абсолютно невыносимо лезет в самые сокровенные воспоминания, которые я не хочу делить ни с кем другим. Она выспрашивает и выспрашивает, не смиряясь с моими отказами. К счастью, я смог сдержаться от того, чтобы проявить свои чувства слишком эмоционально. После того, как я вернулся от нее, я снова не смог дойти до кровати. Заночевал на полу под дверью. А утром медсестра подняла визг, испугавшись, что я умер, не дойдя до постели. И день ото дня я не перестаю говорить с тобой, родная. Я знаю, ты не можешь мне ответить. Ты теперь никогда не сделаешь этого. Никогда не стукнешь по столу своим прелестным кулачком в гневе, никогда не распустишь свои густые длинные волосы, я больше никогда не услышу твой смех. Смерть наших сыновей тяжелым камнем прошлась по мне, но твоя смерть сбросила меня со скал жизни в реку мертвых. Я живой мертвец. Живая оболочка и мертвая, выжженная душа. Каждый вечер я обращаюсь к тебе, веду с тобой свой монолог, который жалко называю диалогом со звездами. Мне чудится твое присутствие, мне кажется, что вот-вот и ты выйдешь ко мне из комнаты, и мы вместе посидим, поболтаем о разном, может, ты даже сыграешь мне на скрипке. Моя прекрасная, я знаю, ты хочешь, чтобы я жил. Я не обещаю, милая, я не вижу больше радости в жизни, я не хочу ее видеть. *** Ты знаешь, любимая, сегодня был для меня особенный, в какой-то мере, день. Ты, конечно же, помнишь, что у нас с тобой есть внуки. Жаль. Жаль, что они не хотят меня видеть. Медсестричка одна мне рассказала, что они пытались с ними связаться, чтобы меня мог кто-то забрать после выписки. Любимая, мне осталось тут прожить всего недельку. Всего недельку и я уйду. Медсестричка сказала, они меня винят в том, что я остался жив, а их папа умер. Что я старый, что это мне нужно было погибнуть, не приходя в сознание или хотя бы так сильно покалечиться, что меня нельзя было бы назвать живущим, лишь существующим. Я не могу сказать, что они не правы. Наоборот, я согласен с ними. Я должен был погибнуть. Но не наши мальчики. Они же только начали жить. Они только подняли головы от своих вечных документов, бумажек, только начали наслаждаться жизнью. Эта боль будет преследовать меня все время до моего ухода. Но, милая, сегодня для меня был особый день. В этот центр попала молодая семья. Ничего особенно страшного на самом деле. У них что-то с легкими после пожара. Пробудут тут только лишь недельку и уедут. Но дело не в этом. У них есть дочь. Санта-Лючия, обаятельнейшая девчушка пяти лет. Она абсолютно обычная испанка. Ничем не привлекает внешне, я бы даже сказал, что она некрасива. У нее слишком крупный нос, грубые черты лица и мышиный, хотя для испанки это странно, цвет волос. Но ее улыбка, родная, покорила меня до глубины тем обожженных сосудов, что остались у меня вместо сердца. Я не знаю испанского, к сожалению, а она не знает русского. Но язык игр понимают все дети, и она не была исключением. Как нежно нам с ней улыбалась ее мать, когда увидела нас. Пожалуй, она смогла ненадолго отвлечь меня от произошедшего. На час, не больше, я смог снова ощутить себя живым. Любимая, это было не просто прекрасно. Это было подобно окунанию в оазис после трехнедельного путешествия по пустыне. Я понял, что соскучился по жизни. Но потом, когда я вернулся к себе в палату и вновь вспомнил о том, что один в этом мире, то вся тяжесть груза вины, который я ношу, вновь опустилась на мои плечи. Этот груз стал еще тяжелее. Ведь я все еще могу наслаждаться жизнью. А вы нет. Но, наверное, кошмары мне сегодня сниться не будут. *** Сегодня я снова развлекал маленькую испаночку. И поговорил с ее молодой мамой, которая хорошо говорит на русском языке. Я рассказал бедной женщине, которая была вынуждена выслушивать мои неожиданные излияния, о случившейся с нами трагедии. Я не рассказывал о том, что чувствую, но рассказал о внуках и о том, что ее маленькая дочурка помогает мне почувствовать себя лучше, бодрее, почувствовать себя хоть немного наполненным жизнью. Несчастная женщина, измотанная моим старческим нытьем, говорила мне что-то утешительное в ответ, но я не помню что. Я был поражен одной ее репликой: «Ваше сердце, как вы говорите, умерло вместе с вашей женой. Но на его месте может вырасти новое, если вы ему позволите». Милая, как бы я не хотел, но я не могу забыть ее слова. Они засели в моей голове и крутятся, крутятся…. У меня может вырасти новое сердце…. Позволю ли я ему? Позволю ли я себе начать новую жизнь с новым сердцем? Я не скажу, что эта мысль нова для меня. Но ты же знаешь, как это работает, верно? Я взглянул на эту мысль под другим углом. Я не могу решить за один день, за одну ночь все. Но я обещаю, Аннушка, я постараюсь обдумать это, я обещаю. *** Милая, я попробую. Я не знаю, получится ли у меня. Я не знаю, правильно ли я делаю. Ты главное не обижайся, Аннушка. Я решил, что начну жизнь с чистого листа. Я оставлю в прошлом все, что нажил. Возьму лишь один небольшой чемодан и немного денег и уеду. Я думал целый день. Завтра меня уже выписывают. И я уеду. Мне будет больно. Мое сердце, точнее тот пепел, что от него остался, сгорит еще раз и от него не останется уже никаких следов. Я буду страдать. Но я начну заново жить, потому что ты бы хотела, чтобы я был счастлив. Я не знаю, найду ли я счастье. Но я буду жить. Ради тебя. Я проживу за тебя остаток жизни. Так, как хотела бы ты ее прожить. Как мы вместе хотели ее прожить. *** Я стою у высоких кованых ворот и смотрю на громадное поместье, которые я и моя любимая жена построили давным-давно для нас и нашей большой семьи. Ведь наша семья была большой. В этом поместье жили вместе с нами наши дети с женами, наши родители, даже мой брат с женой тут жили. Этот дом никогда не стоял пустым. И сейчас, глядя на ухоженный сад, на расчищенные как всегда дорожки, на неработающий, но чистый фонтан, я чувствую, насколько пустым стал наш дом. Насколько ненужным он всем стал. Все чисто и ухожено, но так пусто. Кажется, крикни – и эхо прокатится по всей нашей земле. Осознание, что еще одно мое детище умерло, подкашивает меня. Не знаю, на что я надеялся, когда ехал сюда. Трудно представить, что парадные двери сейчас откроются, но маленькая хозяйка этого громадного дома не выйдет поприветствовать меня. Трудно представить, что старый дворецкий сейчас одет в траурные одежды, а не в свой великолепный синий костюм с серебряной строчкой по рукавам. Этот дом, этот сад, эти ворота – трудно поверить, что они перестали дышать. Но я смотрю на них и через наведенный лоск и чистоту я вижу, что внутри все это пусто и мертво. Трава не почернела, небо не покрылось тучами и кирпичи дома не потемнели от скорби. Но я чувствую, как все здесь кричит о том, что случилось. Чувствую, что все здесь так же выжжено, как и мое несчастное старое сердце. Парадные двери открыл дворецкий, как и всегда. Я был прав, он надел свой траурный костюм, лицо его постарело еще больше, а лицо осунулось. Все эти семь с половиной месяцев он жил тут один вместе с садовником и горничной. Трое маленьких людей в этом огромном тоскующем доме. Федор не сказал мне ни слова. Правильно. Я не вынес бы его сочувствия. Иди, Федор, иди. Оставь меня с моим горем наедине. Не знаю, на что я рассчитывал. Я брожу по своему дому, который я строил своими собственными руками, наравне с остальными рабочими, и понимание, что я не смогу тут жить, накрывает меня с головой. Возможно ли жить мне тут одному? Возможно ли мне наполнять этот дом, полный счастья и любви, скорбью, тоской, грустью и болью? Могу ли я оставить его? Могу ли я остаться? Я прохожу по коридору и останавливаюсь у одной из картин, которую мы с моей маленькой хозяйкой заказали у одного художника. На картине изображены мы с моей супругой. Глядя на нее, воспоминания захлестывают меня. - Альберто, долго нам еще так сидеть? – устало спрашивает маленькая девушка, тоскливо глядя на сочные красные яблоки, лежащие в вазе. Молодой художник, приехавший к друзьям в Россию из Италии, насмешливо смотрит на молодую барышню, нетерпеливо постукивающей ладошкой по земле. Трое молодых людей находились в парке под старым раскидистым дубом. Им было по двадцать пять лет, они были полны любви, полны радости, полны жизни. Особенно полной жизнью была нетерпеливая барышня, одной рукой поглаживающая свой огромный беременный живот. За ее спиной сидел Савелий. Он с нежностью держал в своих объятьях беременную женщину и шепотом просил ее посидеть еще совсем немножко, ведь картина почти закончена. Он рассказывал, как прекрасно будет потом, в старости, смотреть на картину и вспоминать об этом дне, вспоминать о ее чудесном состоянии, вспоминать о солнце и любви, которое окружала их. Молодая женщина поддавалась на его уговоры, но держать себя в руках могла совсем недолго. Ведь яблоки в вазе выглядели такими вкусными. Я прохожу мимо музыкальной комнаты, где ты, любимая, учила Мишеньку играть на скрипке. Мальчики так любили музыку. В этой комнате ты так часто играла мне наши любимые мелодии. - Маленький, тебе еще рано учиться играть на скрипке – молодая мама, держа на коленях пухлощекого карапуза, со смехом отобрала у него смычек. – Обещаю, как только тебе исполнится пять лет, мы сразу начнем твои занятия скрипки, но сейчас, ангелочек, наслаждайся деньками без уроков музыки! Потом ты будешь по ним скучать, будь уж уверен! – двухлетний карапуз упрямо тянул ручки к инструменту. Стоило маме на миг отвернуться, как он вновь схватил смычек и принялся им размахивать на манер меча. - Смотри, жена, какой у нас музыкальный сын растет – отметил Савелий, держа на руках второго карапуза, сладко сопящего, но не выпускающего из ладошки игрушечную трубу – Даже во сне не хочет перестать играть на трубе. Уверен, они найдут свое призвание в музыке, помяни мое слово! Как больно вспоминать. Больно и сладко. Невозможно. Дальше, дальше. Ах, уйди Федор, уйди, не до тебя! Не нужна мне твоя помощь, уйди! А вот и наша спальня. Нет, я не могу, не могу, эти воспоминания, как я буду жить? Как отрастить себе второе сердце, как заставить его биться? Любимая, мне кажется это невозможно. Нет на свете той силы, которая заставит вырасти и начать жить мое новое сердце. Нет, нет, как страшно просто зайти к нам в комнату. Я не могу. Но я так хочу вспомнить. Как плохо. Как больно в груди. На трюмо должны быть капли, нужно бы их выпить, а то уж точно загнусь тут. О, да и пусть, никому и дела не будет. Никому, но не тебе, да, любимая? Ты мне потом не простишь, что я решил помереть в нашей спальне. Ни за что не простишь. Тут ведь было так много любви. Каждый миллиметр спальни переполнен ей. Она тут вместо воздуха висит. Любовь, нежность, забота. Наш балкончик. Он такой маленький, как мы тут поместили два этих стульчика? Да еще и столик. Ну прямо магия. Всегда удивлялся этому. Да, как я скучал по этому балкончику. Накину на себя твою любимую шаль. Как же она пахнет, милая. Твой запах окутывает меня. Пожалуй, я заберу ее с собой, эту шаль. Федор, прошу, собери мои вещи. Самое необходимое, сам знаешь как надо. Да, ты очень любезен. И книги, федор, забери все книги, которые есть в томе. И сними картину в моем кабинете. Да, мы уезжаем, можно сказать и так. Скажи остальным, пусть собирают вещи и ты тоже собирай. А теперь оставь меня. Смотрю на сад, на озеро, на лес. Какое великолепное место мы выбрали для нашего поместья. Сколько всего тут было. Это не просто дом, это одно огромное сердце. Оно пульсирует, живет, радуется и грустит вместе с хозяевами. Прощай, дом, милый дом. Последние года моей жизни я проведу вдалеке от тебя, и ты больше никогда не услышишь детского смеха, топота маленьких ножек. На кухне никогда больше не будут витать ароматы выпечки. И никогда больше ты не будешь наполнен гостями и родственниками. Ты, как и я, выжжен до тла изнутри. Ты мертв внутри. Как и твой хозяин. Прощай, друг. Спасибо за все, что было в твоих стенах. Спасибо за то, что хранил наши тайны столько лет. Почти тридцать лет ты оберегал нас, хранил наши секреты, радовался вместе с нами и грустил. Прощай, старый друг. Мы не свидимся больше. Но ты всегда будешь в моей памяти. Забрал из сейфа документы. Выйти во двор к прислуге. Раздать им некоторые вещи. Отослать их куда подальше. Все сделано. Ничего, что действительно ценно не пропадет. Прощай, милый друг. Мне нужно сжечь последний мост между мной и прошлым. От тебя остались лишь руины. Ты мертв не только внутри, но и снаружи. И вместе с тобой сгорает моя жизнь. И на ее пепелище когда-нибудь вырастет новая. Как и в этом саду вырастут новые растения. Я знаю, в будущем кто-то тебя обнаружит, отстроит, и ты будешь радовать других людей. А сейчас прощай. Я пришел сюда, чтобы больше никогда не вернуться назад. *** Мой багаж настолько мал, что поместился в ручную кладь. Я лечу над Россией, над другими странами, над океаном. За моими плечами пепелище. Передо мной шанс прожить остаток жизни так, как я хотел. Мы хотели. Милая. Я разрушил все, что у нас было. Нас больше нету. Я отпускаю тебя, ведь тебе там, наверху, плохо от того, что я держу тебя здесь, на земле. И мне плохо, что ты держишь меня. Отпусти. Прошу. Я проживу остаток своих дней так, что ты будешь счастлива там, на небесах. И когда мы встретимся, ты скажешь, что гордишься мной. Я не говорю «прощай». Я говорю «до свидания».