Brother

Sleep now under my skin Томас страдает. Минхо видит и ощущает то же самое. Томас умирает, мучительно разлагаясь изнутри. Минхо умирает вместе с ним, подхватив ту же смертельную болезнь. Они оказались совершенно неприспособленными к спокойной тихой жизни. Пока та не настигла их с головой, они даже не представляли, насколько ощущение общности и жажда погони, жажда делать нечто великое въелись в кожу, по дюймам прокладывая дорогу прямиком к сердцу. Потребность чувствовать обжигающий ветер на лице и сладкую боль в мышцах вместе с потребностью слышать родной смех в стенах Глэйда стали необходимее врожденных биологических. И если с первым они ещё могли что-то сделать, то удовлетворить вторую было не в их силах. Это сводило с ума. Они делят чувства на двоих, потому что находятся в равных положениях. Жаль, что их ноша пополам не делится, мёртвым грузом утягивая две души всё ниже и глубже. В саму Преисподнюю. Somebody call out to your brother — Я не могу без него, понимаешь?! В голосе Томаса безмерное отчаяние. Он беспомощно захлебывается и утопает в этом тёмном, вязком океане. А Минхо из последних сил пытается протянуть другу руку помощи. Но все эти действия бесполезны, потому что сам он барахтается где-то рядом. И единственная отдача, которую получает куратор бегунов, — это шёпот со дна, звучащий громче любой грозы: — И без неё я не могу тоже. Минхо понимает. Простые слова вдруг стали материальными, острыми лезвиями причиняя настоящую физическую боль. Минхо пробует их на вкус, а затем расплачивается собственной шкурой всю следующую секунду, и после, и в любой другой отрезок времени. — Я знаю. Мне тоже их не хватает. «Он был мне братом, а она…» — мысль остается неозвученной, да и продолжения не требуется. Любовь и названная сестра. Любовь и названный брат. Любовь, скрепленная общим горем, больше не делится на виды. Грань давно размылась кровью мертвецов. И держать на плаву двух живых больше некому. Они делят мысли на двоих, предполагая, что если не адаптируются, то рано или поздно естественный отбор отсеет бесполезные особи. Но человек — венец природы. И в некоторых особых случаях это (очень даже) может сыграть на руку, в которой сейчас каждый из них еле-еле держал свою хрупкую жизнь. Природе не нужно будет тратить время и ресурсы на эволюцию, если отсеивать будет некого. Acknowledge you were a fake here Томас думает об этом с того момента, как открыл глаза, и в голову ворвалось осознание вместе с воспоминаниями, раздирающими сердце на маленькие кусочки. Теперь его тело функционирует исправно, но какой в этом толк, если жить-то не за чем. И дело даже не в драматичности его положения — каждый прошёл через потери (а сломался почему-то только он). Всё дело в причинах. В юношестве он имел твёрдую опору под ногами, свой личный путеводитель — найти лекарство. Затем, попав в Лабиринт, появилось новое, высшее стремление — выбраться. В Жаровне ему оставалось только снова бежать и спасать друзей, в глубине души ласково пригревая мысль о той самой пресловутой мирной жизни. Потом на голову свалился ПОРОК, что в принципе стало логичной развязкой их истории. А ещё появилась очередная первостепенная цель — вытащить Минхо. Но что теперь? Где же новые миссии и высшее предназначение? Какой смысл существования в данный период его жизни? Какая установка? Для Томаса это не просто дурацкий философский вопрос. Это его страшнейшая насущная проблема, потому что всё, что сейчас имеет этот парень, — лишь пустота. Пустота снаружи расширяется так же, как Вселенные, и поглощает в себя занятия Тихой Гавани, которые ему не подходят. А вот пустота внутри, напротив, сужается до конечного Большого Взрыва невысвободившихся чувств и невыплаканных слёз. Томас озвучивает свои переживания последнему родному человеку. Минхо отвечает сразу, но ему стыдно за свои следующие слова, которые он зачем-то и почему-то произносит на автомате, для галочки: — Можно попробовать начать всё с начала. У тебя же есть Бренда. Минхо на самом деле знает, что никакого начала нет. Знает и чувствует, но продолжает обманываться. И, как насмешка, подтверждение, напоминание, вдруг звучит опустевший от безысходности и лишённый жизненных ноток, безэмоциональный голос Томаса: — У тебя же есть Гарриет. Нет никакого начала, и середина также бесследно исчезла. Остался один только конец. Он настигает медленно, густым мазутом растягивая однотипные дни, полные нерешительности. Конец, который является весами. И он, Минхо, сейчас собственноручно убрал с правильной чашки пятиграммовый разновес, что мог бы стать решающим для его друга на суде Фемиды. Томас думает много и постоянно, сжимая в руках уже изрядно потрепавшиеся два исписанных листа. Он перечитывает письмо, когда просыпается и когда засыпает. Это стало неким ритуалом вместо бессмысленных молитв. Он выучил его наизусть и знает, что на втором листке есть маленькая чёрная клякса в правом нижнем углу. Пятно сильно потускнело и расплылось, так как смочено солёными слезами осознания вечной утраты. Единственное, чего не знает Томас, так это то, что его собственные слёзы невольно смешались со слезами самого автора. В перерывах между сном и пробуждением парень не расстается с кулоном и носит его под сердцем рядом с тем самым шрамом, предпоследним, прощальным приветом от него. Никто из жителей этого райского уголка не беспокоит всеобщего героя повседневными заботами, наивно полагая, что ему нужен отдых. Каждый лишь считает своим долгом попытаться стать причиной прежней улыбки на лице брюнета, но это не удается никому. Томас же, как никогда прежде, чувствует себя одиноким в окружении близких ему людей. Он понимает: никто не знает его так, как знал Ньют. Если бы светловолосый паренек был на их месте прямо сейчас, он бы не посылал ему сочувствующие взгляды ложной поддержки, не пытался бы развеселить его несмешными глупыми шутками и отвлечь пустыми разговорами, он бы знал, что всё это ему не нужно. Если бы только он был здесь… Иногда, словно падающий осенний листок, промелькнёт мысль о Провидении. Когда он подумал о Высшей Силе в первый раз, то не ощутил… ничего. Не осталось сил для вопросов и поиска справедливости. Ведь, по его мнению, Бог есть не только любовь, но и величайшая справедливость. В реальности Небеса отвернулись от него, лишив и того, и другого. Чистая любовь Томаса пала жертвой несправедливости самой Судьбы. А такое простому человеку не повернуть вспять, не исправить своими руками и не восстановить. Наверное, где-то наверху тысячи лет назад непростительно ошиблись, когда определяли судьбы миллионов людей и связывали некоторые из них красной нитью навеки. Наверное, кто-то очень безответственный пропустил одну строчку на длинном папирусе, тем самым задевая, ломая ещё одного человека и обрекая его на вечные страдания. Ведь они лишили иммунитета того, кто больше всех на этом оставленном Богом свете заслуживал жить. Слово «Бог» кроме благодатного трепетного чувства обязательно вызывает мысли о человеческих поступках, в большинстве своём неправильных, злых поступках. Давным-давно Томас где-то читал о существовании семи смертных грехов. Сейчас, вспомнив о таком понятии, он понял, что грешен в каждом из них. Уныние занимает самую большую территорию его души, покрывая гнилой плесенью любой свободный светлый уголок. В распоряжении Томаса оказалось всё, к чему они вместе с друзьями так долго шли и о чём мечтали. А он неблагодарно отмахивается от этого вознаграждения, яростно разрывая в клочья подарочную обёртку. Провались она в бездну, эта спокойная жизнь. Каждый божий день он может думать лишь о том, чего не имеет и чего лишился. И никакие радости повседневного бытия не смогут этого изменить. Алчность. Томаса ломает от непреодолимого, нездорового желания обладать. Ему так не хватает взглядов тёплых карих глаз, мягких прикосновений и задорного смеха. Он на многое не обращал внимания, будучи обремененным заботами о выживании, но теперь времени предостаточно для того, чтобы понять: брюнет упустил тот момент, когда стал зависим. Парень задыхается от жажды, которую ему больше не унять никогда. Печать гнева сорвана с момента его рождения. Ведь почти сразу импульсивного мальчика подвергли эмоциональным потрясениям, которые стали следствием закрутившихся событий. И он не выдерживал, срывался на любого, как спущенный с цепи голодный волк. Сейчас от этого мальчика осталась только безжизненная оболочка, хотя гнев на Судьбу и ненависть обстоятельств не исчезли насовсем, а всего лишь притаились в самом дальнем, пыльном углу его души, включив режим гибернации. Демон страсти издевается над ним, не уставая. Похоже, это его любимое развлечение — подсовывать в затуманенное болью сознание вместо снов иллюзии, желаннее всех сокровищ мира. Томас ненасытен в безумном упивании воспоминаниями. Он отгородился от всего и всех, с больной зависимостью ожидая свободной минуты, когда снова сможет попасть к нему у себя в голове. Томас завидует. О, как он завидует своим счастливым друзьям. Те были созданы для этого места, или же, наоборот, место — для них. Тихая Гавань — их последнее пристанище, их настоящий дом. В любом случае, они оправились, как колосья после порыва ветра стойко поднялись, не согнулись, и теперь уверенно руководили своими жизнями, не упуская ни одного момента беззаботного счастья. Имена на камне больше не вызывали жжения в их груди, имена на камне стали просто далёким воспоминанием. Гордыня. Величайший порок всея человечества. Самый страшный и самый распространенный. Она свела с истинного пути много хороших людей и вскоре собирается забрать ещё одного. План совершения страшнейшего акта гордыни, её конечного результата упорно засел в голове Томаса и вытеснил другие размышления. Мы не давали начало нашей жизни, так имеем ли право её отбирать и эгоистично оставлять любящих нас людей? Когда-нибудь и наше имя станет для них просто именем, выцарапанным на камне, но что будет с ними в этот промежуток, между «до» и «после»? Томасу больше не нужны ответы. Ему не нужно покаяние в своих смертных грехах. Больше у него не осталось желаний. У него ничего не осталось. Мысль о Боге сделала свой последний завиток, вызывая ужасающую дрожь во всём теле. Ньют сейчас на небесах, Томас в этом уверен. А ещё он уверен, что даже после смерти продолжает его разочаровывать. Ведь самоубийцы в Рай не попадают. Встретиться им не суждено. Как и во всём другом, в этом снова вина Томаса. Последние капли силы на то, чтобы бороться, испарились, распались на атомы. Его колодец обмелел и скоро будет засыпан. Томас больше не может жить, просто не в состоянии каждый день терпеть неугасающую боль. Он слабак. И он больше не может. You cower in the corner Вина острыми клыками вонзается ему в глотку, а потом безжалостно отпускает, чтобы продлить мучение и насладиться видом его алой крови. Начиная с открытия створок Лифта… нет, раньше, с самого попадания в ПОРОК, Томас совершал ошибки. Они прощались, накапливаясь по маленьким песчинкам в его собственную чашу жизни. И столько раз он мог всё исправить, столько раз ему предоставлялся шанс выбрать правильный путь в развилке выборов. А он со своей непробиваемой глупостью продолжал кидаться в омут проблем, успешно игнорируя опасливые звоночки извне. Даже когда Ньют показал ему свою руку, такую прекрасную тонкую руку, обезображенную чёрным ядом болезни, Томас всё равно отмахнулся от проблемы, находя, как он думал, самый разумный метод её решения — игнорирование. Томас, ты такой дурак. Ты упустил столько возможностей в боязни отвлекаться от миссии и думать об истекающем времени. Когда прокричал Терезе в порыве захлестнувшего гнева, что лекарства нет, и позабыл о стоящем за спиной Ньюте, даже когда увидел уродливо торчащий из чужой груди нож, и когда уходил от уже мёртвого тела, он всё ещё думал, что должно как-нибудь обойтись. Не обошлось. Томас винил себя в том, что беспечно терял время, не ценил моментов, что оказался недостаточно умён для нахождения лекарства и ещё в куче маленьких мелочей, которые могли бы поспособствовать другому исходу. Томас винил себя. Let it out and say Let it pass away Когда одной особо холодной ночью Минхо в очередной раз не может уснуть, лёжа в своем гамаке, вдалеке немного приглушённо, словно из-под воды, раздаётся одинокий выстрел. Он считает до ста. Белёсый туман печально расползается по Тихой Гавани, укрывая эту священную землю и оберегая от опасностей и нового горя. Начинается беспокойная возня, слышатся взволнованные голоса. А по его виску стекает единственная горячая слеза, оставляя свежий след и вскрывая старые раны. Когда он, наконец, закрывает глаза, то в темноте появляется ещё одно родное лицо. Let it break your day Томаса хоронят следующим утром. Маленькое вытянутое напоминание о прошлом, сверху обхваченное почерневшей от чужой крови ниткой, неизменно покоится на его безжизненной груди, которая больше никогда не всколыхнётся ради жадного глотка кислорода. Кулон бережно хранит в себе их общие моменты, высеченные в вечности несмываемыми чернилами. Расстояние километрами не смогло разделить любовь на части. Теперь они рядом. Ведь в метре от Томаса, лежит тот, кого глэйдеры с болью в сердце привезли из Последнего Города. Тот, кого он любил больше всего на свете. К сожалению, вечность не определяется милями, ярдами или футами; идеально дополняющие друг друга души забросило в противоположные концы Вселенной. В этот день в Тихой Гавани впервые идёт дождь. Hiding under the covers With no one else to blame Минхо молчит. Минхо не слышит ни одного слова, будь то хвалебные речи о заслугах умершего или соболезнования. Минхо не поднимает взгляда с деревянной крышки закрытого гроба, пока рядом не раздаются душераздирающие всхлипы и не опускается первая рука с горстью земли. Слёзы Бренды скатываются по её покрасневшему лицу и врезаются в брошенный чёрный комок почвы, смачивая его. Минхо почему-то хочется закричать, чтобы она перестала. В этот же момент о его плечо ударяется первая капля дождя. Он не уходит, даже когда все разбегутся в поисках укрытия от стихии, не двигается с места и после того, как его волосы станут настолько мокрыми, что будут прилипать к коже. — Не смей, — раздаётся рядом сквозь стену дождя. И тогда Минхо будто на секунду очнётся, скинув пелену перед глазами. Прямо сейчас на него сурово смотрела болотная зелень с вкраплениями цвета молодой тучи. Бегун хмурится, соображая, что именно Галли имел в виду. Что он может ему запретить и почему не разрешит прыгнуть в могилу вслед за братом? Wait there — Не смей думать о вине, — тем временем продолжает парень. — Больше нет никаких виноватых, слышишь? Ты слышишь, Минхо? You couldn’t help out your own neighbor You couldn’t tell it to his face Виноватые были и будут. Минхо винил себя в том, что позволил случиться своему похищению, не сопротивляясь из последних сил. Винил в том, что не пытался сбежать, когда его держали в комплексе ПОРОКа. И Томас, этот упрямый кланкоголовый мальчишка, везде сующий свой нос, отправился за ним. А Ньют пошёл следом. Минхо винил себя в том, что не смог найти подходящих слов для последнего родного человека, оставшегося в живых. Эти шанки были ему семьей. И он потерял обоих. Минхо винил себя. You were fucked up by the blame — Я устал терять друзей, Галли, — вымученно признался азиат. «Я просто устал», — не решил произнести он вслух. Make sure you'll try to conjure the wind And ease my mind Промозглая погода и унылый седой дождь стали единственными свидетелями этого разговора. Прерывистый ветер беспощадно метался из стороны в сторону, срывая свою злость на ни в чём не повинных каплях. Вода хлестала прямо в лицо, больно ударяясь о кожу, заливалась в глаза и с остервенением размывала свежий черный холмик земли, опуская его всё ниже. Сбитыми костяшками пальцев Минхо протёр осунувшееся лицо. А затем вдруг покачал головой и рассмеялся, как сумасшедший, безумно сверкая глазами и пугая этим звуком силы природы. — Знаешь, а я ведь впервые в жизни сегодня почувствовал себя одиноким. Я окружен знакомыми близкими людьми, я не один. Но так чертовски одинок в этом огромном ебаном мире! Последнее предложение он неистово прокричал, заходясь в беззвучной, бесслезной истерике. Галли промолчал. Минхо как-то беспомощно опустил руки, судорожно выдохнув, и, кинув беглый взгляд на имена лучших друзей, высеченные на прямоугольных дощечках, развернулся спиной к двум могилам. Но вдруг, когда тот собрался уходить, мысленно оставив последнюю живую частичку себя здесь, рядом с мёртвыми друзьями, Галли стремительно подорвался со своего места и схватил парня за запястье. Он никогда не узнает, что в тот самый момент, возможно, остановил друга не только от очередного бегства. Заглянув в пронзительно печальные глаза и попытавшись послать через свой взгляд хотя бы чуточку из того, что он ощущает, темноволосый тихо произнёс: — Ты не одинок… брат. Pull yourself out of this state, dear