Кляксы в виде жизней

Будет ласковый дождь, будет запах земли, Щебет юрких стрижей от зари до зари, И ночные рулады лягушек в прудах, И цветение слив в белопенных садах. Огнегрудый комочек слетит на забор, И малиновки трель выткет звонкий узор. И никто, и никто не вспомянет войну — Пережито-забыто, ворошить ни к чему. И ни птица, ни ива слезы не прольёт, Если сгинет с Земли человеческий род. И весна… и весна встретит новый рассвет, Не заметив, что нас уже нет. Будет ласковый дождь, Сара Тисдэйл (пер. Льва Жданова).

Волна оранжевого пламени надвигалась с северо-востока, уже прорвав два кольца обороны Вонголы и союзных семей. Где-то там, под руинами Базилики Сан Фредиано, испачкав багровым прекрасный белый кирпич, остались свои и чужие — многие, уже безликие и безымянные. Неровно обгоревшие тела или горстки пепла — кому как повезло. Здесь еще шел бой: солдаты рангов С и В напирали со всех сторон. Муравейник Миллефиоре нужно было уничтожить еще тогда, едва они стали находить первые жучки на базах и в переговорных комнатах. Теперь муравьи выросли, окрепли, превратились сначала в термитов, которые оставили от мирной жизни одни щепки, а потом как-то мутировали в саранчу. Пламя вместо крыльев держало солдат Миллефиоре в воздухе. Поворачивая голову, отбрасывая влажные пряди или стирая пот со лба после очередного десятка противников, Мукуро поднимал в небо взгляд — и видел оранжевое пламя, навстречу которому неслась белая саранча. В ноздри забивалась пыль. Когда солдаты Урагана атаковали, рухнула башня Гуинджи. От обломков спас иллюзорный щит, от бомбардировки пламенем — воспроизводивший себя еж. Первые две или три волны атак — по пятьдесят человек на каждого из троих — они встретили бодро. После пятой Фран тяжело осел на землю и привалился спиной к обломкам. Наглотавшись пыли, он постоянно кашлял и уже не мог сосредоточиться. Винить его было неправильно — иллюзионисты не самые выносливые создания на планете, — но спрятать в такую минуту злость подальше Мукуро оказалось не под силу. Он отвернулся и обратил гнев против противников. Теперь они делили с Кёей отряды на двоих. Должны были пасть там, чуть ниже, но отстали ото всех из-за очередной разборки. С грохотом первой атаки Кёя сказал: сейчас они закончат, а потом он убьет Мукуро. Он ждал десять лет и сделает это сейчас или никогда. — Почему ты так торопишься, Кёя? — криво улыбаясь, пытался нарваться Мукуро. Но Кёя посмотрел на него серьезно и отрешенно, сказал: — Потому что твоя смерть принадлежит мне. — Потом развернулся и открыл коробочку. Больше комментариев не требовалось — вернуться живыми надежды не оставалось. И Мукуро с облегчением подумал: не только у меня. Пот заливал глаза, катился по шее и спине. Снова и снова из-под земли выстреливали огненные столбы. Переживать засаду в бою им было не впервой. А еще вчера за обсуждением планов кто-то предположил: их попробуют атаковать. Миллефиоре всегда набрасывалась на них, где бы они ни были, что бы ни делали с одной только целью — уничтожить. Вонгола давно привыкла. Мукуро привык. Они ждали засады — никто не ожидал, что это просто будет конец войны. Может, вчера снег выпал не просто так, может, это было знамением Апокалипсиса? Кольца заканчивались. Всё было хорошо — но кольца заканчивались. И Мукуро, и Кёя вливали столько пламени, что камни лопались, а опоясывающий пальцы металл обращался в золу. С каждым щелчком — очередное кольцо пришло в негодность — сердце обрушивалось вниз. Хорошо, что перчатки скрывали влажность ладоней и помогали удержать трезубец. — Надо разделиться, — бросил Кёя. Остатки отряда расползались по углам и пытались притвориться элементами разрухи среди разрухи. Они разделились. А через минуту такое далекое оранжевое пламя оказалось совсем близко. Времени уйти у них оставалось в обрез. Не больше минуты. Добив последнего из солдат лезвиями в шею, Мукуро развернулся, небрежно стер с лица кровь и замер: прямо перед ним на колени обрушился Кёя. Пыль всё витала в воздухе, словно густой туман. Обломки и пыль — всё это напоминало фильм о бомбардировке или землетрясении, только события разворачивались не на экране. В тишине Мукуро рванулся вперед и сам не понял, как оказался рядом, как пнул упавшего замертво солдата в белом, как опустился на землю и уложил чужую голову себе на колени. Такая легкая, — с удивлением отметил он, смахивая черные пряди с грязного лба. Пламя приближалось. Свистел горячий воздух и, ударяя в спину, подбрасывал длинные пряди вверх. Из серых глаз постепенно уходила жизнь и тонкими алыми струйками стекала в каменные трещины. — Убирайся, — прохрипел Кёя. Он попытался пошевелиться, приподняться хоть на миг, но сейчас их силы были неравны. Мукуро покачал головой, улыбнулся и придавил его, нажав на грудь. Лежи. — Лежи. — Спасайся. Кровь у Кёи пузырилась на губах — точь-в-точь как в тот раз, когда Мукуро избил его сам. А вот других ссадин не хватало. Какая-то неправильная картинка, глупая. — Фран, уходи! — крикнул Мукуро, даже не обернувшись. Зашуршала каменная крошка, раздались шаги. — Франу никогда не нужно было повторять дважды. В его подставленную ладонь легко скользнули все кольца ада, звякнули и пропали вместе с новым владельцем. «Что ты делаешь?» — смотрел на него Кёя, а Мукуро гладил его по щеке, так и забыв снять перчатки. Стало совсем жарко, будто взорвалось солнце и разлетелось тысячью осколков по всей Италии. А один рухнул рядом с ними и теперь пылал, плавя воздух, по левую руку. — Ты всегда говорил, что моя смерть принадлежит тебе, Хибари Кёя. Не закрывай глаза теперь. Смотри. Как только на лице Кёи, едва сообразившего, что ему сказали, проступило удивление, Мукуро оторвал взгляд. Десять секунд, подумал он, не больше. Ему вдруг представилось, что будет после — как стихнет пламя, как набрякшее влагой небо разразится холодным дождем. Завтра начнется весна. Если уцелеет хоть одна птица, она вылетит на развалины древнего города и будет петь и взывать к солнцу. Пока Мукуро думал, секунд от силы осталось пять. Кёя еще был жив. Четыре. Перчатку уже было невозможно снять. Три. Но и это не понадобилось. Две. Схватившая его ладонь была слишком горячей — словно кожа касалась нагой кожи без преград. Одна. Не отрывая взгляда, Хибари Кёя смотрел на него, и Мукуро смотрел в ответ. Оба они улыбались.