(not) alone

Тор Одинсон — это солнечным светом искрящаяся улыбка и глаза кристально-лазурные, в которых отражаются звезды. Тор Одинсон — это неизменный медовый привкус на губах и объятия, поразительно нежные для таких стальных мускулов. Тор Одинсон — бесчисленными потерями изломанный и собранный ее едва слышным, но уверенным «не один». Барьеры рушатся, сгорают без остатка в сумасшедшем пламени их первых поцелуев. — После расставания с Джейн я уже и не надеялся… — его голос негромкий и чуть хриплый. Он удерживает ее одной рукой, а другой гладит по волосам, медленно и как-то рассеянно. Ее дыхание замирает между его шеей и плечом: она боится отпустить, боится спугнуть тот ворох ощущений, что захлестнул ее за какие-то секунды, на кусочки разорвал и сшил заново, заполнив целиком, места не оставив другим чувствам и мыслям; словно если она хотя бы пошевелится, то расплескает, растеряет и больше не соберет. Гамора не знает и знать не хочет, кто такая эта Джейн. Сейчас это абсолютно неважно. Сейчас все вокруг кажется до абсурдности неважным, ненастоящим. Кроме него. Она слушает, как бьется его сердце: отныне это самый любимый ее звук во всей вселенной. — Ты уверена? — спрашивает он, и действительно, кто в здравом уме выбрал бы связать свою судьбу с бездомным, одиноким, разбитым. Гамора молча прижимает палец к его губам. А затем заменяет его собственными. Она все решила, когда сказала свое «не один». Пути назад уже нет. Возможно, им обоим не выжить в схватке с Таносом. Возможно, эта ночь на жестком полу «Бенатара» — все, что у них есть и будет. Она лишь крепче обхватывает его за шею, пока они целуются отчаянно и горячо, и ее тело вспыхивает вновь от каждого его прикосновения. Если это в самом деле все время, что им отпущено, она постарается не потратить зря ни минуты. Гамора смотрит в раскинувшуюся перед ней заснеженную бездну Вормира, и в голове крутится насмешливо-горькое «как знала». Потому что Камень Души — единственное, что отделяет Таноса от безграничного могущества, а вселенную — от развеивания в пепел по щелчку. Потому что Камень Души — чертов ненасытный ублюдок и требует то, чего еще ни разу не пробовал. Ему нужна душа Бога Грома. Душа асгардца. Тор воспринимает это стоически. — Что ж, — произносит он, даже не удивившись, — видимо, судьба мне присоединиться к моей семье в чертогах Вальхаллы. Гамора изо всех сил сдерживается, чтобы не искромсать мечом ближайшие камни. У нее не сердце — кровавое месиво в битом стекле, и осколки при каждом ударе режут так, что дышать больно. Кажется, она просто обречена терять самое дорогое из-за Таноса и его безумных затей. Ледяной ветер усиливается, снежной крошкой бросая в лицо. На мгновение ее охватывает нестерпимое желание развернуться и уйти: еще ведь не поздно, ну же, вдруг они придумают новый план… — Гамора… — его голос совсем рядом, а она не может повернуться, не может даже взглянуть на него. Она убивала не раз, убивала безжалостной, бестрепетной рукой, заставляя себя испытывать удовлетворение — Танос бы не принял иного. Теперь ей убить нужно, чтобы спасти половину вселенной. Теперь она слишком слаба, чтобы справиться. Тор сам разворачивает ее и обнимает так, словно это не ему сейчас идти в жертву Камню, так, словно хочет защитить ее от всего на свете и в первую очередь — от того, что ей предстоит сделать. И то, что на пороге смерти он беспокоится не о себе — о ней, заставляет осколки врезаться еще больнее. Гамора утыкается лицом ему куда-то в грудь, закусывая, вдавливая крик внутрь до крови. Почему это должен быть ты? — Мне жаль, красавица, — шепчет он, и глаза начинает щипать, жечь невыносимо от этого обращения, непривычного, но в то же время такого естественного и пришедшего словно бы из той жизни, которую они уже не проживут вместе. — Цена слишком высока, — голос дрожит, и она не старается это скрыть. — Другого выхода нет, — Тор мягко отстраняет ее, чтобы наконец встретиться взглядами. — Камень не должен достаться Таносу. Гамора знает, что это правда. Гаморе легче самой броситься в пропасть, чем эту правду принять. — Я бы хотел, чтобы у нас было больше времени, — говорит он, и улыбка его точь-в-точь как в их первую встречу, ласковая и печалью пронизанная. — Ты подарила мне надежду, когда я думал, что лишился ее навсегда. Ты заставила пламя вновь вспыхнуть в моей душе… и в сердце. Ни с одной женщиной я не испытывал того, что испытал с тобой в ту ночь, — лазурь в его глазах темнеет, и Гамора не сомневается: он тоже вспоминает сейчас эти неимоверно жаркие мгновения, эти считанные часы, которые для них длились бесконечно. — Ты позволила мне ощутить, что значит быть по-настоящему нужным кому-то. Так безумно. Так неистово. Он и не представляет, насколько. Их последний поцелуй — обжигающий на холодной беспощадной планете: они вцепляются друг в друга, словно от этого зависит их существование, словно они могут растопить, одолеть волю проклятого камня — вот так, одним целым. А потом ей приходится разжать руки. Слезы замерзают на щеках, когда его тело разбивается о скалы. Гамора смотрит и не чувствует ничего: вместо сердца у нее отныне уродливая сквозная дыра. Ты не один. Она думает, что этими словами прокляла их обоих.