do not get too close.

Этот день ничем не примечателен, как и тысячи других до этого. Жизнь Кацуки Бакуго сплошная рутина, если так подумать. Геройская или какая-то еще, ебанутая, со всякими там экшеном и нервотрепкой, но до жути привычная и банальная. Все было бы намного легче, будь его сраной родственной душой тот же Киришима, на руке которого давно красовалась красная полоса нити, которая тянулась к Ашидо. Все было бы намного легче, будь Бакуго каким-то "особенным" и вообще не имел бы предназначенного партнера. Все было бы намного легче, ебанись он с крыши, имей он какую-нибудь другую отличительную черту опознавания "своего человека", но в груди каждый раз ужасно щемит и сводит легкие, когда этот тупой и невыносимый Шото делает шаги к нему навстречу и кладет руку на плечо. Говорит вроде бы холодным тоном: "Остынь", в то время как блондин может уловить эти ужасные теплые нотки в интонации, которые может заметить только он. Никто другой не видит никаких чувств между этими двумя, только слепую ненависть со стороны Кацуки и гордое молчание со стороны Шото. Изо дня в день, из серии в серию — все слишком однотипно. И ладно бы, будь у парня возможность никогда не видеть половинчатого, но нет же, мать его дери. Он с непроницаемым видом подходит, будто вынужден, и просто не понимает, как сильно Кацуки хочется выть от боли, что все еще тупым воображаемым лезвием ножа холодно врезается в органы где-то внутри, скручивает и заставляет хрипло шептать: "Съебись, сука", бить кулаком о стену и судорожно вдыхать. Вдыхать оставшиеся, едва уловимые нотки мяты после Шото и с каким-то сожалением смотреть ему в спину, пока юноша не видит. Он и впрямь сожалел. Сожалел мысленно, что тому приходится терпеть слишком много говна в своей жизни, и в довершение милостивым Отцом Всевышним на голову половинчатого был послан тот самый поехавший блондин, который плохо контролирует агрессию. Его мутит каждый раз, когда их ставят вместе для парного задания, он бежит от Тодороки, будто тот прокаженный, но в конечном итоге все равно оказывается рядом. Удушающе близко, когда его холодная ладонь упирается в стену возле его головы, и Бакуго просто тонет в этом свежем и леденящем мятном запахе, пока его "партнер" тихо говорит что-то своим на первый взгляд равнодушным тоном. Но если вслушаться, то можно заметить на просьбе не избегать его какое-то отчаяние. "Прекрати это, мать твою. Пожалуйста." Блондин хрипло и сухо смеется, настойчиво толкает половинчатого в грудь и пытается сделать вид, что ничего не чувствует. Что нет внутри него ничего. Что там не больно, и там не звенит никакая совесть. Тодороки Шото — его слабое звено. Гребанная Ахиллесова пята. Для героя, которым хочет стать Бакуго, такой "пяте" в жизни не место. Этот день ничем не примечателен, как и тысячи других до этого. Разве что хмурое и бледное лицо Кацуки, который заходит в больничную палату Шото позже всех, когда все одноклассники выйдут. Разве что руки, сжимающиеся в кулаки от стискивающего все естество чувства под диафрагмой. Он знает, что половинчатый нуждается в его присутствии. Да, черт возьми, знает и сам не понимает, зачем наносит ущерб самому себе, усаживаясь на стул возле койки и дрожащими узловатыми пальцами сжимая его ладонь, переплетая пальцы. Сколько тот в коме? Месяц? По ощущениям, будто целую вечность, но Бакуго тут впервые; уперто хмурит брови и едва ли дышит, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо парня, рассматривая выпирающие ключицы. Идеальные губы, густые ресницы, худощавые руки. Тодороки Шото — слабое звено в его жизни. И официально возложенное обязательство решить дальнейшую судьбу своего "предназначенного" дается не так легко. — Отключите аппараты, — сухо бросает он медсестре, в то время как сердце с тяжестью отбивает медленный ритм.