После

Брок невольно усмехается. Пуля пролетела в считанных миллиметрах от уха. Барнс промахнулся. Он никогда не промахивался. Брок подходит ближе. Смотрит Баки в лицо. Смотрит в его льдисто-голубые глаза. Это так чертовски забавно, что он промахнулся. Брок знает, что на самом деле Баки никогда не промахивается. Просто он не целился в Брока. Придурок, не думающий ни о чем, кроме своих желаний. Кроме своей мести. — Ты разучился стрелять? А казалось, когда еще больше практики, если не сейчас! – заявляет Брок и ухмыляясь смотрит на Баки. У того на лице минимум эмоций. Просто холодное отрешение. Он не опускает пистолет. Стреляет еще раз. Брок всё ещё живой, удивительно. Всё становится на свои места. Барнс заведомо целился не в Брока, а во что-то, стоящее за его спиной. Наверное, в зомби. Может, в людей. Барнс бывший киллер, он может. — Тебя едва не сожрали, командир. Не хочу смотреть на твой ходячий труп, — чуть насмешливо говорит Баки. Стреляет снова. Наверное, сзади падают тела. Это здание рушится, тут не только тела падают. Опорная балка едва держится. Скоро завалит. Они уверенно бегут к выходу, услышав треск. Выяснение отношений подождет до момента, когда они смогут говорить. На улице не так уж и много ходящих. Опорная балка не выдерживает. Дом падает на чертову гниль. Барнс почти ухмыляется. Брок хватает подошедшего слишком близко зомби за волосы и прикладывает об стену, ломая череп. Барнс легко ломает другому череп одним лишь ударом левой руки. Её ведь и укусить не выйдет. — Ты ублюдок, командир, но исключительно мой ублюдок, — заявляет Баки, когда они, разобравшись с еще парой зомби, идут вперед. Лёгкий шорох, и Барнс уже целится в его источник. Им оказывается голубь. Барнс уверенно стреляет. Брок поступил бы так же. Голубей вполне можно жрать, особенно сейчас. — Не охренел, часом? – интересуется Брок, глядя за тем, как Барнс легко закидывает тушу в целлофановый пакет и убирает в рюкзак. В целом, с этим охреневшим собственником лучше, чем совсем одному. Только поэтому Брок не приставит ему нож к горлу. Только потому, что сидеть одному уже осточертело.