Кое-что о том самом

— Я хочу мятные конфеты. Голос, слишком громкий для ночной тишины, со звоном разрезал пространство. — Что?.. — пробурчал так грубо вырванный из забытья и потому не до конца проснувшийся Калинкин, заворочавшись. — Я хочу мятные конфетки, — повторил Вася, приподнимаясь на постели и смотря на Женю сверху-вниз. — Пойдём в магазин? — Шакулин, ты ебанулся? Какие, нахуй, конфетки? Женя был невероятно недоволен, чуть ли не возмущён тем, что его разбудили, к тому же по такой по-детски глупой причине. На жёстком полу тёткиной квартиры друга было чертовски сложно заснуть, а завтра ожидали новые съемки для Сметаны, на которых обязательно нужно появиться бодрым и весёлым. И именно в эту ночь Вася заявляет, что ему ни с того ни с сего нужны эти «мятные конфеты». — Ну, не хочешь, как хочешь, — протянул Шакулин, слезая с кровати и намеренно (а это уж точно) наступив на руку Калинкина. — Мудак, — процедил Женя, зашипев от боли, перехватив пульсирующее тупой болью предплечье другой рукой и в ответ услышав только довольный смешок. Вася заходил по комнате, в кромешной темноте ища свою одежду, которая в лучших традициях творческого беспорядка валялась там, где ей явно не полагалось быть. Хозяина квартиры это совсем не заботило, ибо «так намного удобнее». Шкафы придумали для лохов и пижонов, ага. Чего в этом «удобного» Калинкин решительно не понимал, но оставил попытки приучить Шакулина к вешалкам уже давно. Тем временем Вася, еле как найдя брюки и застегнув рубашку, первой попавшейся под руку, всего на три пуговицы, прошёл в прихожую и стал натягивать ботинки прямо на босу ногу, прислонившись к стене спиной. Женя, ненавидя себя за это, закатил глаза и сказал: — Подожди меня, чудовище.

***

Как ни странно, в отношениях Калинкина и Шакулина всё же был так называемый «переломный момент», после которого из «нейтрально-деловых» они превратились в «близкие». Никакой плавности и размытости, свойственных началу крепкой дружбы. Скорее всего, предпосылки появились сразу же после их знакомства, но оба упорно их игнорировали. А тут подвернулся замечательный случай, который можно было сделать предлогом для более тесного общения. Это случилось посреди зимы на одной из вечеринок, закатываемых коллективом Сметаны чуть ли не каждые выходные в целях поддержания настроения. Оба были за любой кипиш кроме голодовки, поэтому довольно активно их посещали. А почему бы и нет, если другого варианта как провести субботний вечер просто не было. Они, пьяные и счастливые, сидели вдвоём за барной стойкой, в то время как остальные вовсю зажигали на танцполе. Чувствовалась приятная усталость и слегка клонило в сон. Шакулин помнит это отчётливо и ясно, словно с этого момента не прошло восемь месяцев. — Блять, я пиздец как хочу картошки, — громко сказал Женя, пытаясь перекричать дикие басы. — Что? — переспросил Вася, даже не из-за того, что не услышал, а из-за абсурдности данного заявления. — Картошки, говорю, хочу. Жареной, — пояснил Калинкин, вставая со стула. — Пойдём со мной? Шакулин, немного помедлив с принятием решения, всё же тоже поднялся и кивнул головой. В тот день ещё состоялся полуночный ужин в квартире Жени. Как оказалось, он совершенно не умел чистить картофель, а так как Калинкин к тому же находился ещё и под градусом, к процессу готовки добавилось залепливание пластырем четырёх порезанных пальцев, сопровождающееся рассказами о том, что такой адской боли Женя никогда не испытывал. Они разговаривали обо всем на свете. Об их канале, о совсем незадавшейся личной жизни и о постепенно развивающемся алкоголизме. После двух третей бутылки подаренного коньяка, нашедшегося в холодильнике Жени (будто им для ещё более активного разговора требовалась дополнительная порция алкоголя), Вася заплетающимся языком сказал: — Вот чё ты как лох с другого конца города в студию ездишь? Ко мне переезжай, у меня пол свободный. — Охуенная идея. На следующее утро Шакулин, обнаружив себя дома с ужаснейшим похмельем, явно не ожидал сообщения от Жени, в котором говорилось, чтобы Вася даже не смел говорить о том, что он спит, так как Калинкин уже почти собрал сумки. Шакулин чувствовал смутную радость оттого, что друг не воспринял его предложение как шутку.

***

Шакулин поставил на заставку телефона скрин из видео, на котором он, совсем навеселе, уткнулся носом в Женино плечо. Поставил не потому что проспорил кому-то или ради прикола. Нет. Просто Шакулин на нем улыбается совсем не по-пьяному. Морщинки в уголках глаз служат отличной заменой индикатора Васиного счастья. Сам Шакулин помнил это мгновение настолько смутно, что становилось даже немного стыдно. Лишь несколько ярких проблеском в памяти: сладковатый запах Жениной футболки (как он позже понял — это из-за стирального порошка), тёплые щёки и шея, а также взбившиеся вверх вихры. А ещё Шакулин почему-то молился, чтобы Калинкин не взял его телефон. — Это что за хуйня? — спросил Женя, развернув включённый экран в сторону друга. Вася мялся, стеснялся, даже немного боялся. Да как он мог подумать, что такой человек как Калинкин никогда в жизни не не возьмёт его гаджет? Наверное, Шакулин надеялся, что это не случится хотя бы в ближайшие пару дней, словно от этого ситуация как-то изменится. Но и тут он ошибся — не прошло и часа. Всё же, что-то скрывать от человека, с которым живёшь в одном доме — невероятно сложная задача. Каким адекватным образом можно трактовать его поступок? Говоря начистоту — никаким. Шакулину казалось странным и совершенно невозможным сказать всё, как есть. Вася никак не мог составить огромный набор слов в адекватное предложение. Единственное, что вертелось на языке из подходящего к ситуации — это «пиздец». — Ой, да не ссы, — посмеялся Женя, приняв в ответ удивленный взгляд друга. — Прикольная фотка.

***

Калинкин не спрашивал. Просто делал, нужно тебе это или нет (конечно же нужно). Клал в рюкзак Васи зонт, который последний постоянно забывал, потому что в прогнозе погоды дождь с вероятностью 80%. Покупал новые салфетки из микрофибры в бытовом и менял севшие батарейки в весах. Ставил телефон Шакулина на зарядку, когда тот уже уснул и по понедельникам клал в Васин кофе не две привычные ложки сахара, а три. Жить с Женей было хорошо. А ещё хорошо, что при всех этих обстоятельствах он соглашался идти в круглосуточный за мятными конфетами в два ночи.

***

— Нет их здесь, — сонно произнёс Калинкин, слегка ведя плечами. — Не может такого быть, — ответил Вася, ещё раз обходя стеллажи. — Они везде есть. — Пойдём уже, придурок, я сейчас прям здесь усну. — Засыпай, — бесстрастно сказал Шакулин, а потом вдруг резко и радостно. — Вот! И присел на корточки возле одного из больших картонных ящиков со всевозможными сладостями в ярких обёртках. — Ты чё, угараешь? — спросил Женя, смотря на помесь всевозможных леденцов. — И где они? — Вот, — Вася засунул руку в коробку и вытащил одну изумрудно-зелёную конфету, показывая её Калинкину, а затем сразу бросил в заранее приготовленный целлофановый пакет. — Иди помоги. — Не собираюсь я такой ебистикой заниматься, — насмешливо и одновременно раздражённо вроде бы отказался Женя, но рядом всё же сел. Следующие десять минут они провели за тем, что выуживали из горы разноцветных сладостей нужные, при этом иногда едва ли не заваливаясь на бок, быстро и незаметно пробуя другие вкусы, хватаясь за полку и колени друг друга. Калинкин немного взбодрился, но всё равно изредка недовольно напоминал, что им вставать через несколько часов, что он устал за день и что делать ему больше нечего, как сидеть здесь и перебирать конфеты, словно сраная Золушка чечевицу. Пакет был полон почти наполовину, а Шакулину было всё мало. Так что, вскоре добавились ещё и предупреждения, что у Васи от такого количества мяты разъест рот, и что если он всё это не сожрёт, то Женя засунет эти конфеты ему в жопу. Шакулин же упорно посмеивался и говорил, что берёт на будущее. Едва не засыпающая кассирша, по поведению и раздражению отдалённо напоминающая Женю, вяло пробила и не завязала пакет. Шакулин не обиделся, даже наоборот поблагодарил и вытащил на улицу Калинкина. Там он, вместо того чтобы направиться домой и лечь спать, сел на ближайшую скамейку, находящуюся на приличном расстоянии от фонаря и поэтому погружённую в мягкую полутьму. — Вася, ну ты и урод, конечно. Женя бесился. Очерчивал шагами пространство, на предложение Шакулина конфеты сказал ему отправиться нахуй и всё повторял, что сейчас уйдёт один. Вася знал, что по такой темноте никуда он не пойдёт, и разворачивал очередной леденец. В конце концов, Калинкин устало упал рядом на скамейку, сам вытащил из пакета мятную конфету и сказал, что терпеть их не может. Шакулин усмехнулся мысли о том, какой Женя потрясающий. Было тихо и совершенно безлюдно. Неоновая вывеска с большими цифрами «24» светилась в ста пятидесяти метрах прямо, в ста пятидесяти метрах слева подмигивал фонарь. Целлофан шуршал и скользил по пальцам. А в двух сантиметрах справа на плече лежала голова Калинкина с закрытыми глазами.

***

Женя любил измываться над кофе. Сам он называл это «эксперименты», а Вася — «бесовщина». Лавандовый раф, капучино с маршмеллоу и сиропами неизвестного состава, кокосовый мокко — всё это невероятно приторно пахло и вызывало у Шакулина едва ли не рвотный рефлекс. Зато Калинкин не уставал «экспериментировать». Отрицать, что с бумажным стаканчиком где-нибудь в отдаленном парке или наоборот в центре города, смеющийся, зажмурив глаза, и хватающий за руку, ведя в какое-нибудь очередное место, показавшееся ему интересным, Женя был удивительно красивым и правильным — глупо. Но вот пытаться повторить — тоже. Вася предпочитал горький и вообще «нестерпимый» растворимый без молока и с двумя ложками сахара (по понедельникам — тремя). Он любил его именно дома на кухне из любимой кружки со сколотым краем (эспрессо из кофеен — не вкусно), а Калинкин говорил, что пить из такой посуды — плохая примета. Шакулин знал, что сам Женя не верит ни в какие приметы кроме тех, что сулят счастье. Калинкин не брал крышечку для стаканчика по неизвестным никому, включая его самого, причинам. А потом боялся пролить и всё же в какой-то момент проливал. Пил прямо во время ходьбы, иногда пихал кофе в руки Васи, чтобы что-то достать из рюкзака или когда он просто уставал его нести. Бесился, если Шакулин пытался попробовать, и поэтому последний пытался каждый раз. Не потому что очень хотелось (ненавидел он эту гадость), а чтобы лишний раз повеселиться от мгновенно услышанного «Вася, ёбаный в рот!» и на секунду почувствовать пальцы Жени, выдёргивающие стаканчик. Но при этом Калинкин предлагал Шакулину тот же самый кофе буквально десять минут назад, когда его только приготовили. По вечерам они оба пили обычный пакетированный чёрный чай, и никто не выёбывался.

***

— Сейчас я, — сказал Женя, наконец падая на кровать. Вася всё ещё тормозил в коридоре. — С хуя ли? — По очереди, забыл что ли? — ответил Калинкин, взбивая подушку и получше на ней устраиваясь. — Так ночь ещё не кончилась, — парировал Шакулин, второй раз за последние три часа стягивая с себя одежду. — Это моя моральная компенсация, — невнятно и уже засыпающе пробубнил Женя с закрытыми глазами. Сквозь дрёму он слышал, как Вася о что-то споткнулся, как заматерился и со злости кинул рубашку в первую попавшуюся сторону. Калинкин не понимал, почему Шакулин будто принципиально не включал свет, хотя по ночам он всё равно дешевле и Васе нужен. Окно опять не закрыли с вечера, когда проветривали комнату, но Женя уже чувствовал, что не в состоянии подняться, а Шакулин и подавно даже не вспомнит об этом. Отдалённый гул редко проезжающих машин вводил в транс покруче всяких менталистов. В голове вертелись прозрачные и бесполезные мысли, бред, который забывается уже через пару секунд, а ты иногда ловишь себя на мысли, что не помнишь, о чём думал мгновение назад. Всё вокруг укачивало и убаюкивало. Приятно кружилась голова, и казалось, что пространство во всей вселенной одной с тобой температуры. Или ты одной температуры с ним. — Ну нахуй, — услышал Женя уже на периферии сознания, а потом почувствовал, как кровать рядом прогнулась под тяжестью чужого тела. — Я тебя так люблю, Вась, — полусаркастично отозвался Калинкин и провалился куда-то в темноту.

***

Первый раз они целуются на кухне, отмечая неизвестно что под полторы бутылки водки. Да это вроде и не праздник был вовсе, просто захотелось нажраться в говно, чтобы на следующее утро честно положить в кофе три ложки сахара. Кажется, Женя что-то рассказывал то ли про школу, то ли про первый заработок. Шакулин, не перебивая, слушал, иногда смеясь над удачным выражением Калинкина или забавным сравнением. В голове было пусто-пусто, и весь мир в этот момент смог уместиться на одной кухне два на два. И вот тогда Вася почувствовал непреодолимое желание поцеловать Женю прямо сейчас. Притянуть к себе, положить одну руку на шею, переплести пальцы. Это было так ярко и больно-неожиданно, что на секунду будто что-то замкнуло в груди, дав пару мгновений на осознание. Мыслей о том, что это странно не было. Шакулин пытался найти препятствия и невозможности осуществления, но не находил. В перспективе всё казалось таким простым. — Жень... — Что? — Калинкин отвлёкся от своего рассказа, как-то по-новому посмотрев на Васю, при этом ни на секунду не отводя взгляда. — Я тебя сейчас поцелую. — Целуй. На следующее утро Женя, уже успевший наглотаться экседрина, совсем как всегда заваривал Шакулину кофе, пока тот умывался. Головная боль отступала, позволяя ещё раз как следует покопаться в своей памяти. Калинкин всё прекрасно помнил, но никаких ужасающих эмоций это совершенно не приносило. Шум воды стих, и дверь ванной хлопнула. На кухне появился сам Вася, морщащийся от последовательных выстрелов в виски. Женя молча протянул ему почти новый блистер, в котором не хватало всего трёх таблеток. Стакан воды Шакулин набрал себе сам и сел за стол, на котором всё ещё стояли рюмки. Последовательно вскрывая ячейки, Шакулин, словно так, между прочим, сказал: — Мы с тобой вчера поцеловались. — И что? — как-то наигранно равнодушно ответил Калинкин, размешивая ложкой сахар в кружке и ставя её перед Васей. — В смысле «и что»? Тебя это не ебёт что ли? — удивлённо-полувозмущённо отозвался Шакулин, приподнимая брови и смотря, как Женя достаёт из холодильника бутылку минералки. — Мы были бухие, Вась, — устало сказал Калинкин, словно объяснял понятную всем, кроме Шакулина, истину. — Можешь считать, что это было чисто по приколу, если почти литр «Белой берёзки» в два рыла для тебя не аргумент. Они целуются чисто по приколу ещё четыре раза. Один из них ещё раз на кухне, два раза — в спальне и раз — за дверью студии после очередного пьяного пересказа. Алкоголь стал отличным поводом целоваться. Для этого обязательно нужно было быть в дрова, иначе — нет полномочий. Калинкин и тут не спрашивал. Наклонялся резко, близко, быстро, доминировал и сжимал запястья. По-хозяйски запускал пальцы в волосы и обвивал руки вокруг чужой шеи. Долго, медленно и так серьёзно, что хотелось после этого не рассмеяться в тон, а сказать, что Женя — самый чудесный человек на всей чёртовой планете и повторять, повторять, повторять. Они не обсуждали это ни разу, за исключением коротких фраз с утра, а-ля, «мы же с тобой вчера едва ли не потрахались» и «пора завязывать с этой хуйнёй». Вася не понимал, что от этого чувствовал. Словно всё происходило вовсе не с ним, а он лишь был посторонним наблюдателем в очень уж тупой полукомедии-полудраме. Они развлекались в разных компаниях и были связаны, казалось бы, только лишь каналом. Каждый из них снимал такие пёстрые и счастливые истории в Инстаграм не вместе, что охотно верилось в них по отдельности. Они смеялись с другими людьми и с другими людьми танцевали на улицах. Сидели в кафе или в гостях, кричали нецензурщину и вели бессмысленные, но смешные разговоры. Ходили на концерты и уезжали в Питер. Линейное уравнение с одним неизвестным, которое решается за пару секунд. Но это в теории. На практике с этим полный пиздец.

***

Шакулин влюбился. Признать это оказалось не такой уж и сложной задачей. Так обычно врач сразу замечает у пациента насморк и назначает нужные лекарства. Васе лекарства не назначил никто. Да он и не нуждался. Потому что избавляться от этого чувства не хотелось. И жить с ним было легко. Только разве что Женя казался идеальнее обычного, при этом не изменившись ни капли. Они всё ещё пили чай по ранним вечерам и смотрели глупые сериалы по ТВ-3, а на следующий завтрак Калинкин говорил, чтобы Шакулин вытащил из чашки ложку, потому что бабушка сказала, что пить с ложкой в чае — не замечать главного. Вася усмехался и возражал, говоря, что он пьёт кофе, но ложку всё же вытаскивал. Женя также злился на Шакулина, когда тот забывал взять сдачу у таксиста и боялся лишний раз соприкоснуться коленями с другими пассажирами в маршрутке. Грубил на любой выпад в его сторону, но быстро отходил. Теребил футболку и сутулился. Случайно надевал Васину одежду утром и забывал полотенце, когда шёл в ванную. Шакулин анализировал и идеализировал, думая о том, что ему очень повезло находиться рядом. Он не понимал, что ему делать, но пока всё хорошо — пусть так и остаётся. Драматизировать было не в его характере. Зато в его характере было строить теории насчёт тех пьяных поцелуев и считать (надеяться), что это было не просто так и это что-то, да значит. Надеяться, что когда-нибудь он сможет поцеловать Женю без алкоголя в крови.

***

— Ты такой классный, — невнятно сказал Калинкин и посмотрел на Васю. Глаза Жени полузакрывались, он подпирал голову рукой, блуждающе улыбаясь. Шакулин думал, что набухиваться ради подобных моментов определённо стоит. Чего в нём классного, Вася решительно не понимал, но было всё равно приятно. Лесть от такого человека как Женя звучала даже менее лживо. Хотя, слово «ложь» к Калинкину совершенно не подходило. Жене хотелось верить и не сомневаться в его словах ни на минуту. Если он говорит, что ты классный, значит, ты классный. Извольте смириться. (ты тоже, Жень, ты тоже) — Ты мой самый лучший друг и (может быть чуть больше) я хочу тебе кое-что сказать, — выдох сквозь полуоткрытые губы. — Давай, — Вася слегка пожал плечами и двинул головой. — Знаешь, я, кажется, влюбился, — Калинкин коротко засмеялся, словно сказал что-то забавное, но Шакулину показалось, что он сказал нечто настолько прекрасное, что впору было прижать ладони ко рту и распахнуть глаза. — И в кого же? — ответил Вася, стараясь выглядеть удивлённым, а не счастливым до мурашек по коже. Почему-то он будто знал, что Женя говорил про него. Что через минуту, нет, прямо сейчас, он признается ему в любви, Шакулин почти физически не сможет отказать и начнётся то обещанное «долго и счастливо». (давай же, Жень, давай же) — Её зовут Соня, — мечтательно произнёс Калинкин и теперь его улыбка не выражала насмешку над собой, а стала такой, будто он вспомнил о чём-то очень-очень хорошем, а потом добавил. — И она охеренно красивая.

***

На часах было 18:02, и Вася пил чай один, сделав вид, что не пролистывал секунду назад истории Жени с красной подчёркнутой ссылкой на некую Софию М. Шакулин также делал вид, будто ему до пизды, что теперь Калинкин пьёт исключительно чай с молоком (и никаких сиропов), что они действительно связаны только каналом, да местом жительства, что сам он не пил ничего крепче кофе уже две с половиной недели (ощущение опьянения ассоциировалось исключительно с одним единственным человеком), что к нему возвратилась школьная зависимость от сигарет и сна. Вася упорно делал вид, что ему вовсе, вроде как, не разбили сердце. Это же так называется? Ему было скорее обидно, чем по-настоящему больно. Как-никак, пошёл четвёртый десяток, и времени на каких-то там Калинкиных не должно было быть. Но было. Было это блядское время. Скажем так, всё оно состояло исключительно из Евгения Калинкина. Нет, действительно не больно. Обидно, просто обидно. Как когда ребёнку обещают купить сахарную вату, но так и не покупают, ссылаясь на огромное количество сахара в ней. Собственнические замашки вновь ударили по голове, и в этом нет ничего удивительного. Сам виноват, всё сам. Не надо было воздушные замки строить из говна и палок. Подумаешь, поцеловались пару раз и чё теперь? Сразу под венец? Вася улыбнулся в пустоту собственной глупости, хотя вовсе не хотелось. Получилось как-то слишком горько. Давай, Шакулин, попробуй ещё раз. Ощущения были действительно странные. Желание требовать того, на что нет никаких прав. И от осознания невозможности получения этого волной поднималась гремучая смесь из злости, разбитости и всё той же обиды. Необоснованно и очень, очень по-еблански. Пора ещё раз перекурить, Васенька. Есть шанс того, что ты сдохнешь, если после пятнадцатилетнего перерыва будешь дымить по полторы пачки в день. Калинкин заполнил собой всего Шакулина и его квартиру. Нельзя с такими людьми иметь дело, просто противопоказано. Будут жить в твоей голове, прямо как в той самой песне Земфиры, и не дадут ни одной мысли проскочить без ассоциации на них самих, а потом забьют на тебя, словно ничего не было (было ли?). Ублюдки. Просто мудаки. И Женя ублюдок. Мудак. Сволочь. По этому пункту он побил все рекорды. Не больно. Вовсе не больно.

***

Калинкин собирает сумки. Калинкин не смотрит Васе в глаза. Калинкин виновато отдаёт дубликат ключей. Шакулину хочется орать. И он даже сам не понимает, будут это ругательства или мольбы. Хочется схватить Женю за руку, развернуть к себе и говорить что-нибудь. Что-нибудь про то, что Калинкин не понимает, что делает. И что арендная плата за квартиру высокая. И что до студии далеко. Но вместо этого Вася стоит, оперевшись о дверной проём кухни, и молча наблюдает за тем, как Женя (не уходи, твою мать, не уходи от меня, сука) в последнюю очередь упаковывает свою зубную щётку и застёгивает дорожную сумку. Как осматривает ещё раз квартиру и говорит, что заберёт остальное (съебёшь сейчас — я тебя больше никогда в жизни даже на порог не пущу, пидор) в следующий раз. Шакулин слушает и соглашается. Кивает с абсолютно пустым выражением лица, в очередной раз делая вид, что ему совершенно всё равно, есть рядом Калинкин или нет. Или он трахает где-то свою типа девушку. Или рассказывает ей всё то, что планировалось для Васи. Или вообще уехал навсегда из города. Положи на это хуй, золотце. — Ебло попроще сделай, прошу тебя, — говорит Женя и смотрит на Васю таким взглядом, что кажется, словно он очень сожалеет. — Я чувствую себя, будто в чём-то виноват. Шакулин знает, что Калинкин врёт. Ему минимум похуй, максимум — он счастлив. Ещё бы, Женю там ждёт его Сонечка, пробник семейной жизни, вкусная еда и всегда чистая квартира. Потом, возможно, ребёнок, свадьба (если у них всё очень уж серьёзно — наоборот), ипотека и рутина. В этот чудный план Вася с его ублюданскими желаниями и потребностями никак не вписывался. Женя застёгивает молнию ветровки и отрывает от пола две объёмные сумки. Те самые, с которыми он сюда заезжал. Шакулину уже не так сильно хочется дать ему в морду. Он отлипает от косяка и подходит к Калинкину. Действие всё меньше кажется обратимым. Вася просто смотрит на Женю, а Жене хочется исчезнуть. Побыстрее отсюда смыться. А желательно, действительно раствориться, чтобы его больше нигде не было, и он не чувствовал, будто бессовестно и подло предаёт лучшего друга. — Пока, что ли? — спрашивает и тем самым выдаёт свою неуверенность. Придурок. Просто дебил. Вася всё же хватает его за предплечье. — Только не уходи, Жень, пожалуйста, — не специально срывающимся полушёпотом, стискивает крепче пальцы, и между строк слышится «я без тебя сдохну». — Прости. Дверь негромко хлопает. Шакулин щёлкает замком. И для него наступила сплошная и бесконечная тишина.