Смотритель маяка

      Юнги любит море. Боится иногда, но любит больше. Его раскатистые волны, шумные вздохи среди ночи, соленый воздух, от которого дышать иногда просто невыносимо, но не дышать еще хуже. Любит приходить к нему с утра и набивать ботинки песком. Сырым и холодным. Сначала набивать, а потом вытряхивать на пороге. Пока не насыпет – не проснется. Ритуал, конечно, такой себе, но всегда действует лучше любого двойного эспрессо. Один черт, его во все это тут носом тыкать некому. Да и вырос давно уже для нравоучений.       Юнги любит море. Давно еще. С тех пор, как отец привез ему в стеклянном шаре морскую воду. Волны все время бились о рваную скалу, пока однажды шар не треснул, и море не вылилось ему в руки. Крошечное и соленое.       Но любит ли море Юнги, вопрос настолько большой, что думать о нем не хочется. От слова совсем. Непостоянное оно. То шипит, проклинает, вырубает электричество в самый неподходящий момент. А как лишнего переберет, так начинает ломиться в дверь, поговорить по душам. Но Юнги его таким не любит, слишком шумное. И дверь закрывает на два лишних замка. Вот проспится – можно и разговоры вести. Правда, собеседник из него так себе. Ему бы больше слушать, впитывать, делать пометки в потрепанном блокноте. А разбрасыванием предложений пусть экстраверты занимаются, у них это хорошо выходит.       Кто действительно любит Юнги на всем этом чертовом острове, так это маяк. Серый, потрепанный временем, но верный до чертиков. И от выходок моря защитит, и от шквалистого ветра спасет, и свет когда надо включит, и о непрошеных гостях предупредит. Ну, наверное. Юнги не знает, к нему такие еще не наведывались. К нему вообще редко кто приезжает, не ближний свет мотать столько миль, чтобы увидеть какого-то сумасшедшего. А смотрители маяков все такие. Ну какой дурак поедет жить на остров, бросив все и поставив крест на своем будущем? Вот ради чего, спрашивается? Ради моря! Ради моря, блин. Ради рваного ветра. Незамолкающего крика чаек над головой. Горсти соли во рту и ушах. Постоянных свитеров, курток, перчаток и тяжелых ботинков. Сигарет, которые в лучшем случае удастся зажечь только с пятой попытки. Литров чая с ликером и постоянного одиночества.       – Ты точно уверен? Не передумал? – рука капитана тяжело ложится ему на плечо, несильно сжимает в попытке поддержать, оказать сочувствие.       – Да.       – Ты будешь там совсем один, знаешь ведь? Ни единой живой души вокруг. Мыши и те передохли в прошлом году. Замерзли, бедолаги. – капитан заглядывает ему в глаза, не убирает руку, хочет удостоверится, что и сам не совершает в этот момент ошибку, оставляя мальчишку на острове. – Справишься?       Юнги кивает. Он справится. Он и не через такое проходил.       – Я лучше тут, один, чем там, с этими… – уверенно заверяет его Юнги, а сам прячет письмо в нагрудный карман.       Капитан понимающе кивает. Он слышал о его истории, уважает его выбор, хотя сам поступил бы иначе. Юноша перед ним совершенно не кажется уверенным в собственном решении, но ничего не поделаешь. Капитан только хлопает его спине, поднимается на палубу и машет рукой на прощание.              [18 августа]       «Питайся хорошо, – пишет Чимин, – тепло одевайся и всегда бери с собой термос, когда идешь проверять маяк. Не спи на полу. Знаю, любишь. Но простынешь, а я далеко, не смогу тебя вылечить. В красной банке – липа. Мама передала. Переживает, что ты ее забудешь. А я ей говорю: «Он не такой. И он скоро вернется». Ты же скоро вернешься, хен?».              [24 сентября]       «Я хорошо питаюсь, – пишет в ответ Юнги, – и пью так много чая, что иногда путаю липу с ликером. Знаешь, море капризничает. Я бы поставил его в угол, но оно убегает. Ветер и тот не лучше. Бьет в спину, когда я меньше всего жду. Ей богу, такие дети.       Маяк бы тебе понравился. Он теплый и маленький, как твои руки. Когда я поднимаюсь наверх по лестнице, считаю ступеньки. 354. Столько раз я хочу поцеловать тебя каждый день».              [13 октября]       «Чонгук снова попал в больницу. Пора менять мотоцикл. Даже Тэхен ему говорил. Но ты же его знаешь, упертый до чертиков. Как по заезженной: «Выпишусь – пойду чинить». Придурок. Но ты не переживай, мы его теперь и близко к этой махине не подпустим. Доктор Ким сказал, что еще одного перелома его ноги не вынесут.       Я скучаю по твоему голосу, хен. Мне снится все время, как ты зовешь меня по имени. Чимин-и.       Прости, я плачу...».              [8 ноября]       «Корабли все не приходят. Только ветер становится жестче, да маяк продолжает ловить призраков в воде. Ты бы не узнал меня, если бы увидел. Я теперь похож на старика, соль облепила волосы. Завесил единственное зеркало. Тошно смотреть на себя.       Море, кажется, тоже чувствует зиму, стало спокойнее. Док обещал мне привезти в следующий раз книги. Говорит, веду себя хорошо.Может, отправишь мне пару своих любимых?».               [11 декабря]       «Хен. Я не смогу отправить книги. Можно я отправлю себя?»              [1 февраля]       «Ты уехал, и теперь я знаю, кого ловит маяк. Точнее, он светит, а ловлю я. Твою улыбку и глаза-полумесяцы. Ты знаешь, как прекрасен, когда спишь?       Обнимать ветер так больно.       Пак Чимин…»              [7 января]       «Мин Юнги…       Джин подарил мне сережку. Серебряную. Я не ожидал. А потом понял, что все время ношу ее в кармане. Напоминает о твоих волосах. Не расстраивайся, что с ними так вышло. Я люблю тебя и таким. Дедуля».              [17 марта]       «Тебе очень повезло, что я далеко, Пак Чимин. Никогда не шути с дедушками. Клац-клац. Знаешь, – в конце, – я завел собаку».              [6 апреля]       «А я завел ребенка, – приходит короткое в ответ».       Не приедет больше,– думает Юнги, – никогда больше не приедет. Забудет. Вычеркнет как холодный сон. Наденет новый свитер, почистит ботинки, покрасится, в конце концов. И не будет больше писать ему письма. Не будет шептать «доброй ночи, хен», закрывая глаза. Не… будет. Ничего больше не будет.       Как же больно-то. И уже ноет не море, а Юнги. Ходит по пляжу и кричит, как сумасшедший. Рвет душу. Думает, что поможет, но становится только хуже. Теперь хоть насыпай песок в ботинки, хоть нет, утро все равно будет паршивым.              «Не приедет», – думает Юнги, а руки все равно трясутся. Пирс старый и скрипучий, но отчего-то продолжает выдерживать деревянные ящики и тяжелые сапоги дока.       – Ты как тут? – капитан по привычке снова хлопает его по плечу. Док, он, неплохой мужик на самом деле. Они могли бы даже стать друзьями, при других обстоятельствах, конечно. Что поделаешь, Юнги сам виноват, в том, что однажды оступился, а у дока работа такая. Ничего личного.       – Н-нормально, – он не хотел, правда не хотел, но горло сдавливает и выдает его с потрохами.       – Понимаю. Держись, давай. Немного еще осталось.       Юнги вздыхает. Держись. Держись. А держаться получается только за собачий поводок.       – Заберете? – кивает на рыжего пуделя с глазами-бусинками, с любопытством озирающегося по сторонам.       – Ого. – удивляется док и треплет собаку по морде. –Ты откуда, парень? А красивый-то какой.       – В лодке прибило. Четыре месяца назад. – объясняет Юнги и отводит взгляд. Куда угодно, лишь бы не смотреть доку в глаза. – Вы извините, я знаю, что нельзя. Но рука не поднялась...       – Да ладно тебе. – успокаивает его капитан, и Юнги облегченно выдыхает. Он себе уже успел надумать. Успел дать волю кошмарам. – Я бы тоже не смог ничего с ним сделать. Он же живой.       – Так вы его теперь заберете? – выдавливает, роняет, не успевает поймать. Ему нельзя. Он знает, он помнит. Что должен оставаться один. Что в этом весь смысл его наказания. Что для таких, как он, ссылка на безлюдный остров – это дар, а не проклятие. Он знает. Но уже успел привязаться к щенку.       – Заберу. – отвечает капитан. – Но только если мы поменяемся, – и поднимает на него взгляд, а глаза хитрющие. Юнги никогда раньше не видел у него такого взгляда. Потому и не понимает, тушуется сразу.       Меняемся? Но ему, Юнги, ничего не нужно. Нет, нужно на самом деле, но это невозможно. А в чудеса он после разбитого стеклянного шара не верит. Заново же тот не собрался.        –Ну так что? – спрашивает док. – Как ты назвал щенка?        – Холли, – неуверенно бормочет Юнги, – Мин Холли.        – Ну вот и отлично!        – радостно восклицает дог и забирает у Юнги поводок.        – Вот и познакомились. А это-        – и кивает в сторону небольшого судна, на котором приплыл. А там...        – Чимин...        – беззвучно, одними губами шепчет Юнги. Его руки невольно пробирает дрожь, сердце замирает, легкие забывают как дышать, задерживают воздух внутри.       Не покрасился! И ботинки запачкал снова! Даже свитер оставил старый, зеленый с воротом. Купленный один на двоих.       – Привет, хен, – шепчет Чимин, смущенно опуская голову, спускаясь по трапу сам, – я приехал.       – Приехал, – выдыхает Юнги, рискуя вот-вот отъехать сам. Теряя последние остатки кислорода.       – Ну, я вас оставлю. Ведите себя хорошо, договорились? А мы с Мин Холли пойдем домой, – говорит док. Но его не слышат. Его голос перекрывает ветер, шум волн и два громко бьющихся сердца, – я приеду за тобой послезавтра, Пак Чимин!              – Чччеерт, – тянет Юнги и зарывается носом в мягкие темные волосы.       – Ты чего, хен? Болит что-то? – Чимин пытается отодвинуться, чтобы посмотреть Юнги в глаза. Но тот только сильнее притягивает парня к себе и накрывает одеялом с головой.       – Послезавтра – завтра.       Вот так. Как арматурой по голове. Говорить ничего не хочется. Да и что тут скажешь. Чимин берет руку Юнги в свою и подносит к губам. Один невесомый поцелуй за другим опускается на ладонь. Хен такой хрупкий и беззащитный, что даже выпирающий живот Чимина выглядит в тысячу раз больше.       Юнги не трогает его. Даже пальцами. Боится, что сломает. Он всегда все ломает. Свою жизнь. Жизнь Чимина. И сейчас вот немного и сломает еще одну. Если бы мог, он бы переиграл тот роковой день иначе. Он не совершил бы по глупости той ошибки. Никто бы не пострадал по его вине. Никто не умер. Если бы он мог, он и сам был бы лучше. Он был бы самым заботливым и добрым, самым любящим и внимательным, и он всегда был бы рядом с тем, кого любит. Он бы… Да что теперь говорить, прошлое закончилось, прошло, изменить ничего не выйдет.       Пока Чимин тихо посапывает в его объятьях, Юнги всю ночь воюет с мыслями. Не на жизнь, а на смерть. Дело все-таки серьезное, тут не откупишься двухлетней ссылкой на остров за совершенные грехи.       Юнги воюет всю ночь, почти выигрывает к 4 утра, а в 10 все-таки не выдерживает и спрашивает:       – Зачем, Чимин-и?       – Перестань, хен, – немного раздраженно бросает Чимин, понимая к чему тот клонит, и омлет едва не падает на пол с деревянной лопатки.       – Черт возьми, Пак Чимин! – почти взвывает Юнги. – Зачем ты так со мной?       – Хен, 6 месяцев. 6 месяцев, и все закончится. Мы уедем от этого дурацкого моря. Будем жить там, где светит солнце, и нет никаких намеков на маяки.       – Нет. Я не хочу, – Юнги отходит к стене, – все будут знать, кто его отец. Будут тыкать в него пальцем. А он… он же ничем не заслужил этого. Ничем, понимаешь?!       – Ты такой дурак, хен. Твое преступление не в том, что ты сделал в прошлом, а в том, что отказываешься от нас сейчас. Ты думаешь, что если будешь страдать один, то станет легче. Что печаль со временем уйдет, и боль стихнет. Но, хен, это так не работает. Для этого люди и создают семьи. Чтобы помогать друг другу, когда тяжело. Чтобы превращать тяжелые моменты в самые счастливые.       Чимин подходит к Юнги и прижимает его холодную ладонь к своему животу.       – Мы хотим быть твоей семьей. Мы, понимаешь? – заканчивает он тише и решительнее, и бежать становится поздно и некуда.              Когда паром обхватывает Чимина и дока своими серыми руками, Юнги стоит на берегу и загребает в ботинки песок. 6 месяцев на новую войну. Тысячи ракет, сотни подводных лодок, миллионы пехотинцев-мыслей. А, может, сразу атомную бомбу сбросить? Ну, чтоб наверняка. Юнги сначала думает, навещает море по сто раз на дню, стачивает один карандаш за другим. Иногда просто сидит с маяком рядом, пьет свой липовый чай, дует на замершие пальцы. Ветер больше не воет, понимает, наверное. Не дурак же, в конце концов.       А потом…       Маяк машет ему ярким светом. Из стороны в сторону, как пугало. Док хлопает его по плечу:       – Молодец. Я все думал, сбежишь или нет.       – Тут бежать некуда, – криво усмехается Юнги. Но он бы не побежал, даже если бы было.       – И то верно. А я тут на смену тебе привез, – кивает на парня позади.. А тот улыбается широко. Сразу видно, по своей воле приехал. И солнце привез с собой в чемодане. Без солнца здесь совсем туго.       – Чон Хосок, – представляется парень и тянет к нему раскрытую ладонь.       – Мин Юнги, – отвечает тем же.              – Так откуда взялась собака? – вдруг спрашивает Чимин, протаптывая подошвами ботинок любимую дорожку в парке.       – Ты не поверишь, – заговорщически говорит Юнги и кидает палку куда-то вперед. Уши Холли хлопают на теплом ветру, как парусник.       – Так откуда взялся ребенок? – парирует Юнги и тычет пальцем в пухленькое тельце в красно-желтом комбинезоне на руках у Чимина.       Чимин наклоняется к Юнги, и, еле сдерживая улыбку, шепчет в самое ухо:       – Ты не поверишь.