Плач Святого

— Можешь плакать, — говорит L, окидывая его бесстрастным взглядом. — Молчание лишь подтвердит твою психопатию. Лайт пытается не дать лицу исказиться от боли, но мышцы так и норовят предательски дёрнуться, выдавая его боль жадному, внимательному взгляду L. Стиснув зубы, Лайт тихо хрипит, ища в своём ослабевшем, изнурённом сознании слова с таким усилием, как если бы переводил с иностранного языка. — Психопаты не могут сопереживать, — Лайт выдавливает из себя самоуничижительную усмешку. — Мы вполне способны чувствовать собственную боль. L отходит, разглядывает проделанную работу. — Ты используешь королевское «мы» или… — Я имею в виду, что ты такой же, — выплёвывает Лайт. Сглотнув, L кивает, явно обдумывая услышанное. — Как лестно, что ты и про меня не забыл. Подними вторую руку, — L ступает ближе, держа гвоздь меж пальцев. Он светится, блестит как нечто чистое, никогда не ржавеющее, безупречное. Лайт представляет, как его кровь пропитает железо. Он не боится, лишь инстинктивно стыдится повторения пыток и не раскаивается. — Ладонью вниз, — говорит L мягко, почти утешая. Поморщившись, Лайт улыбается, следуя приказу. — Сомневаюсь, что люди были так вежливы, когда вешали первого Мессию. Не сдерживаясь, L остервенело вбивает гвоздь в чужую кисть без единой эмоции на лице. Лайт знает, что L убил в себе всю человечность, всю привязанность — возможно, даже слабое восхищение, которое к нему испытывал. Сам Лайт пытается уничтожить свои желания, воспоминания — все чувства, которые его задевают и пожирают изнутри. Например, как L склоняется над его плечом. Его ленивое и лукавое выражение лица. Как он принимает душ, одевается, умывает руки, делает вид, что слушает остальных, кидая на камеры безопасности понимающие взгляды. Эти бессмысленные, мимолётные образы, отпечатавшиеся в сознании, словно в них есть что-то магнетически притягательное. — По-моему, — говорит L, отступая, чтобы полюбоваться своим творением, — ты наслаждаешься этим гораздо больше, чем я. Наконец ты удовлетворил свои комплексы мученика, спасителя и Бога всеми способами, на которые я только способен. Или, думаю, кто угодно. — Я тебя умоляю, — выплёвывает Лайт, тяжело дыша. Паника нарастает, все его инстинкты требуют прекратить боль, скорее убежать от источника опасности. L подходит так близко, что его дыхание на щеке напоминает Лайту о тёмных ночах, когда между ними звенела цепь наручников, а лёгкие забавы, частые для многих в их возрасте, в шутку приходили в голову в четыре часа ночи. Глаза L тёмные-тёмные Лайт видит насквозь его уродливое, хрупкое тело, смотрит прямо на хребты и кости — аккуратные сплошные линии, превращающие его в подобие человека. Он прекрасен, когда пригвождает Лайта к кресту. Он говорит: «Я получаю тебя». Лайт знает, такова была сделка, такова цена. L не хотел отправлять его на казнь, а Лайт не хотел отказываться от своей высокой цели из-за того, что ему наконец кто-то понравился. Таков компромисс. Лайт страдает — L наказывает, и все живут счастливо. То есть, нет, конечно, не все, а лишь те, кто имеет значение. — Когда, — выдыхает Лайт, позволяя боли укорениться внутри, слабо утешить, — я начну работать над делами? L пожимает плечами, проводит липкой ладонью по щеке Лайта, что должно быть отвратительно, но вместо этого успокаивает. — Когда твои руки достаточно заживут, чтобы ты смог правильно держать ручку, — говорит он, позволяя мимолётному веселью отразиться на лице. Лайт поддаётся касанию. Конечно же, L поплатится за это: рано или поздно правосудие настигнет его, словно волна. У него будет своё распятие, если не хуже. Но пока Лайт лежит и наслаждается этим религиозным символизмом.