Бинты и пятна

      Изучая отсветы на тёмном потолке, Крэйг затягивается, лёжа на своей кровати. Из глубины сознания по одной подбираются мысли – словно дикие звери, скалящиеся из темноты. Вслед за мыслями возникают обрывочные картины – вот Твик перебинтовывает свои руки, вот он стягивает футболку, его взгляд не дрогнет, его дыхание ровно. Твик как следует настраивается на тренировку – он один из лучших в юношеском клубе бокса. Но когда это успело случиться?       Крэйг следит за дымом, взвивающимся к потолку. Твик всегда был сильным, он всегда был лучше, чем сам мог представить. А в четвёртом классе казалось обыденным называть его милым, дорогим, котиком… Такер почти грустно усмехается. Это было слишком нелепо. Они оба оказались заложниками, они просто приняли правила, после чего – плыли по течению. Твик всегда был хорошим другом, таким, каким Крэйг едва ли мог стать кому-то. И Такер, кажется, понимал. Сколько бы он ни старался прибегать к реверсивной психологии, с Твиком было сложно. Крэйг был слишком логичен и считал это своей сильной стороной – пока все его аргументы не разбивались об эмоциональность Твика. Тот казался ему более живым, настоящим, и с этим было так сложно справиться.       Но течение не могло нести их вечно. Спустя три года они расстались по-настоящему. Твик признался:       – Я просто не понимаю. Зачем мы ещё продолжаем это?       В тот год он записался на бокс, и они стали зависать куда меньше прежнего. Но им было только тринадцать, и понять до конца, что же изменилось, никто не смог. Все в округе были уверены, что они уже начали познавать друг друга, и, несколько лет спустя, Крэйг однажды поймал себя на мысли, что тоже этого ожидал. Это просто казалось закономерным. Что могло помешать этому?       В пепельнице на прикроватной тумбочке едва ли осталось место. Отсветы на потолке давно погасли. Такер встаёт, открывает окно, впуская относительно свежий воздух. Половицы скрипят под его шагами, и он на мгновение замирает, как замирал в детстве, боясь разбудить ночующего у него Твика. Пару секунд Крэйг осматривает пустую кровать, дымящую пепельницу – в полумраке кажется, будто время в этой комнате остановилось. Сколько уже ночей проходит в размышлениях и одиночестве? Крэйг не жаловался на последнее, но с первым было куда сложнее – он просто не мог отделаться от прилипающих мыслей, они казались ему чёрными масляными пятнами, покрывающими всю кожу. Ему хотелось провести несколько часов в душе, тщательно орудуя деревянной щёткой, но и там они не отступали.       Крэйг не знал, куда деть себя в такие пустые и длинные дни и ночи. Ему было приятно занимать свои руки – а главное, голову – хоть чем-то, даже если этим чем-то становился гаечный ключ. Такер молча и хладнокровно делал свою работу – ковырялся в машинах, а в перерывах курил за углом – под дождём и палящим солнцем. И настоящие масляные пятна отмывались куда быстрее и проще.       Такер вглядывается в подрагивающие ветви за окном. Он вспоминает, как дрожали кроны деревьев в их школьном дворе, когда наступил выпускной. Они с Твиком давно не общались так тесно, как раньше. Но выпускной всех сближает, он обнажает все настоящие чувства. Собраться вместе в последний раз – никто не думал отказываться от последней тусовки у Клайда дома. Они стали до жути взрослыми – как самим им казалось. По рукам переходила бутылка Дэниелса, все смеялись и верили, что так правильно. После очередного глотка Крэйг уже обнаружил себя на заднем дворе с сигаретой во рту. Он присел на ступеньки и вглядывался в редкие мутные звёзды. Он не знал, сколько времени прошло, пока рядом с ним на ступеньки не опустился Твик и протянул Такеру наполненный пластиковый стаканчик, в котором плескалось что-то тёмное и пьянящее одним своим видом. Но Крэйг был опьянён полумраком и очертаниями лица в паре десятков сантиметров от себя.       – Непривычно, да? – Твик всё ещё держит стакан протянутым. Крэйг шумно выдыхает, пытаясь сосредоточиться на чужих глазах. Едва ли они сильно изменились. Если что и остаётся неизменным – это глаза. Но взгляд был ровным и сильным. Крэйг физически ощущал исходящее от него электричество.       – Чувак, я сам выпью, да? – Твик усмехается, кивая на протянутый стакан, и тут же быстрым движением его опустошает. Морщится. – Ох, чёрт, жёстко.       Крэйг не может отогнать от себя странное оцепенение – он лишь смотрит в эти глаза, подмечает, как Твик забавно морщит нос.       – Котик… – срывается с языка.       Но Твик не шелохнётся. Не посмотрит в его глаза. Он выдохнет почти раздражённо – но, может, просто устало – и встанет, чтобы скрыться в доме, бросив напоследок:       – Думаю, мне пора.       Крэйг останется на ступеньках, пока последняя сигарета не кончится и без того мутные звёзды окончательно не размажет по небосводу.              Такер задёргивает шторы, чтобы солнце не будило его раньше времени. Осталась пара часов до рассвета – бесконечных часов, червоточин, до боли зудящих мыслей. Но он не станет противостоять им – ему всё ещё кажется, что когда-нибудь это кончится, когда-нибудь он продумает всё до конца, и они отступят. И новый день действительно станет новым.              Утро встречает затхлым запахом умерших в пепельнице сигарет и душного лета за открытым окном. Днём, сидя на заднем дворе и медленно отпивая почти тёплое пиво, Крэйг узна́ет из твиттера, что Твик выиграл очередной кубок. И мысли снова затмит изображение перебинтованных рук и до жуткого ровного взгляда, скрывающего давно загнанное внутрь безумие.       В тот последний вечер всё должно было кончиться. Звёзды мутно блестели над головой, когда Крэйг смял последнюю дотлевшую сигарету и решительно встал со ступеней. Он нагнал Твика на лужайке, пройдя через дом – тот уже уходил и едва ли хотел оборачиваться. Крэйг не справился – как тогда, в десять – он не справился со своими эмоциями. Он знал, что это последний раз. Он хотел, чтобы всё было правильно. По-настоящему.       Он нагнал Твика и толкнул его со всей силы, он хотел, чтобы тот упал, чтобы его тело, ставшее слишком сильным, соприкоснулось с землёй, он хотел пробудить в нём что-то звериное, истинное, что-то из детства. Но Твик устоял. И Такер понял, что уже ничего не выйдет. Твик не станет с ним драться, больше нет. Твик дерётся только на ринге, вне его – он всегда контролирует свои эмоции. Только после первого удара – по груше или сопернику – он позволяет себе стать прежним. Он кричит, и кровь проступает на костяшках через наложенные бинты. Но не теперь. Твик стоит перед ним – в его глазах перемешиваются недоумение и жалость.       – Крэйг, господи, – он отводит взгляд, чтобы больше уже не смотреть. И сказать тоже больше нечего.       Такер в растерянности провожает его взглядом. В самый последний раз.              От тёплого пива, горьких сигарет и припекающего солнца становится невыносимо. В очередной раз смыть с себя всё – вязкую нефтяную жижу этих чёртовых мыслей и сожалений. Но о чём он жалел? Такер не был в него влюблён. Ни за что – он не мог признать, что это было взаправду. Но весь мир пошатнулся, когда всё закончилось – когда нечто светлое, настоящее, безумное и прекрасное было перебинтовано отточенным самоконтролем. Когда обращаться к нему «котик» стало слишком безумным. Когда Твик перестал быть Твиком. Такер не был хорошим другом. Он не смог принять Твика нормальным. И так и не смог никем его заменить – это звучало ужасно в его голове. Нет, он не хотел заменять его. Оттого ли он до сих пор собирает обрывки детских воспоминаний – ванильные кексики, чёртово колесо, рука Твика в его руке. Слишком много осколков, каждый из которых ранит. Крэйг принял правила, и они стали опорой его тогдашней жизни. Он не любил перемены и с некоторыми – до сих пор не умел смириться.       Прошло не так много лет, и Крэйг думает, может, ещё получится – найти занятие рукам поприличнее гаечного ключа, может, удастся набраться смелости принять своё настоящее и навестить Твика после его очередной победы. Они живут в одном городе – и это мешает перестать думать.       К концу лета Крэйг, может, накопит денег и сил и уволится, и поедет на стадион, где проходит тренировочный матч Твика. Он дождётся минуты, когда тот останется в одиночестве, будет смотреть на бинты, от которых плавно освобождаются уставшие руки, на растрёпанные волосы, ощущая напряжение, которым пронизан воздух. Когда Твик обернётся, он не найдёт подходящих слов, он бездумно выдохнет: «Котик». И приготовится умереть под его взглядом.       Твик усмехнётся и скажет:       – Ты правда неисправим? – и, сократив расстояние, возьмёт его за руку.