a last revelation

      А небо рыдает.       А на земле так холодно от смертей, что слезы стынут еще где-то совсем наверху.       С неба падают кристаллики льда, благословленные самим Дьяволом увидеть столько грехов в одно свое падение и растаять тут же в огне.       Снежинки окрапляются кровью.       Снежинки шипят на грани звука, падая в пламенье горящего здания.       Снежинки хоронят мертвые тела.       И вот уже мир укрыт бело-алым саваном.       Канеки видит в этом поэзию, достойную величайших авторов.       Канеки до недавних пор и сам был будто снежинкой. Пока не растаял.       Он думает, что надо быть самым настоящим поэтом — ну, или психом, если по меркам общественности — чтобы от вида всех этих трупов не желудок скручивало от омерзения, а сердце разгоралось каким-то непонятным рвением.       Он ведь не смог никого защитить, ну правда. Вот он сидит весь в копоти на полу Антейку и чуть не воспевает свои мучения. Как же противно...       Вроде горит всего лишь кафе, а будто изнутри что-то выжигают. Если там, конечно, осталось чего — у него два сквозных и кишки наружу вываливались, пока он полз по стене, размазывая свою и чужую кровь где попало.       Но а по большому счету — плевать. Вот горит твой дом, вот твои родные умирают от "недостатка таланта", а вот и ты издох, устроив себе дополнительно к этому бесплатную кремацию.       Поэтично — если поэт ты очень и очень дерьмовый, с каким-то извращенным взглядом на жизнь. Или с извращенной жизнью, чего уж там.       Всего нам хватает. А вот теперь и смерти предостаточно.       И Канеки закрывает глаза, растворяясь где-то в дыме. Он искренне хотел прочувствовать каждое прикосновение огня, хотел хоть перед смертью заглушить душевную боль физической, но и тут оказался профаном — сознание уплыло куда-то вдаль, когда его вдавили грубым захватом в пол и вкололи в плечо что-то, скорее всего, вроде транквилизатора.       А еще он отчетливо услышал голос Амона Котаро. ***       О, господи, если бы мамочка узнала, что Канеки к своим двадцати попал в тюрьму, она бы очень расстроилась.       А если бы ей добавил кто-то, что это тюрьма для особо опасных гулей, которые, на заметочку, жрут человеческую плоть сырьем... Кхм, давайте-ка об этом не будем, ладушки?       Давайте не будем теперь вообще ни о чем. Не будем о том, что когда-либо могло иметь значение, будь это альтернативная вселенная, где смертей поменьше.       В Кокурии все серое, почти белое, что глаза слепит. Все до противного чистое и стерильное. Будто не тут однажды умерло хреналлион десятков следователей и примерно столько же гулей. Эти стены серые-серые впитали в себя столько криков и мучений, что – ммм, божечки – слюнки текут. Канеки, он ведь такой – его хлебом не корми, а вот куском мяса, кстати, пожалуйста, были бы весьма признательны, благодарю безмерно.       А его не корми вообще – дай пострадать.       Теперь вот – с радостью в серых, стерильных до ужаса стенах.       Страдай, называется, не хочу.       Кокурия до противного чистая, а Кен — он грязный, что смешно даже. Вот — стена, в нее глянь и отражение свое увидишь, да такое, что качество получше, чем в зеркале, а вот он — в копоти, в крови, будто наконец нашёл свое место в жизни и вот теперь зарывается в грязь по самую ненависть к себе, а она у нас – крыши выше, выше чёртовых амбиций Хиде и раз в десять шире любви к пафосу у Цукиямы-са-ана.       А мы теперь таких не знаем.       Таких нет хотя бы потому, что и             нас                   больше                                     нет       Канеки сидит спокойно, выпрямив спину и уставившись бездушным взглядом в стык стекла и металлической рамы напротив. Его приковали к столу наручниками из какой-то сверхпрочной стали, а перед этим упоили RC-депрессантами в такой дозе, что Кен бы не удивился, если бы оскорбленные таким обращением RC клетки свалили на следующий же день. Впрочем — пусть валят на все четыре, ему-то что теперь. Защищать больше некого.       Канеки разглядывает почерневшие уже давно ногти с заботливой улыбкой и бормочет себе под нос какую-то полнейшую ерунду, когда заходит он.       Судя по его уже забинтованной руке и относительно здоровому цвету лица, с зачистки прошло некоторое время — неделя, не меньше. Хотя Кен уверен, что очнулся не более десяти часов назад.       Канеки вглядывается в спокойные глаза как-то даже жадно, хотя и уверен, что где-то внутри это чувство хочет поглотить полнейшее безразличие ко всему.       Канеки не видел в бою Тоуку, но уверен, что она не стала бы отсиживаться в такое время. Как и остальные его друзья.       Мужчина подходит к стеклу, останавливаясь в полуметре, и вопросительно приподнимает бровь, заметив странный взгляд гуля. Тот в ответ с силой нажимает большим пальцем на указательный, и по помещению разносится противный хруст, больше похожий не на щелканье суставов, а на треск сломавшейся кости. Котаро морщится, а на лице Глазной Повязки не дергается и мускул. Наконец, Кен подает голос:       — Я согласен.       — Ч-что? — Котаро хмурится чуть, его голос дрогнул — он явно не ожидал услышать сегодняшним вечером даже пары слов от одноглазого, хотя и надеялся.       — Согласен, — флегматично дернув плечом, повторяет Канеки.       — И что бы это могло значить? — осведомляется взявший себя в руки Амон, нервно проходясь языком по пересохшим губам.       Гуль вздыхает. Этим днем он планировал спасать своих друзей, а не разжевывать каким-то там следователям очевидные вещи, принятые подсознательно где-то на уровне элементарных законов физики.       Собственно, не ему жаловаться — ешь, что дают, отдавай, что можешь отдать, страдай сам, если можешь, не суди, да судим не будь, да и как-то совсем не твое гулье дело, по какой системе дают ранги следователей, и как это касается их умственных способностей.       Ребенка-психопата же взяли, ну.       — Я был бы рад выпить с вами чашечку кофе, – почти с проказой какой-то. И осуждением, чего греха таить – мол, рад бы, ага, да, рад был бы, не уничтожь вы моё любимое кафе и всех моих родных с ним в придачу. Амон точно не знает, что должен ответить, поэтому просто кивает.       А Канеки смотрит безразлично, как мужчина открывает папку — серую, как и все тут — на первой странице и вчитывается. Затем снова смотрит на пленника.       — Канеки Кен, — долгое молчание в ответ, а затем кивок — слабый, быстрый, словно сам гуль не уверен. Амон криво усмехается и сжимает руки в кулаки, будто борясь сам с собой. А затем все же решает, что официальный допрос можно отложить. — Ты довольно странно вел себя... Там.       А Голубь смеётся в душе, Кен уверен – потому что под "странно" их отношения крыть было сложно очень-очень, их отношения – это что-то больше, каких определений, слов и звуков не существует даже. Впрочем, связи этой не должно быть тоже.       "Странно" – это самое хреновое слово в этой ситуации, и Голубь смеётся в душе, гуль уверен.       Впрочем, его мнению доверяй теперь –таких тупых людей-не-людей-монстров-почти-людей-я-не-хочу-быть-гулем-я-хочу-сдохнуть... Таких не рождалось раньше.       Кен хмыкнул и хрустнул еще одним пальцем, с трудом удерживая потяжелевшую голову в вертикальном положении. Затем перевел спокойный взгляд пустых глаз на Амона и дернул бровью.       — Ты попросил пропустить тебя, не хотел драться. И спас тех парней. Ты хотел попасть в Антейку? Зачем?       Снова молчание, и Канеки, не сводя тяжелого взгляда с следователя, в очередной раз хрустит пальцем.       — Я... — голос неожиданно хриплый, раздирает горло в клочья, сердце начинает биться чуть быстрее, и гуль только в этот момент, впервые за долгое время замечает, что оно бьётся вообще. Прикрыв глаза, болезненно усмехается. — Я хотел спасти дорогих мне людей. Отсеять плохие зерна.       — И?       — Половину хороших выкинул вместе с некачественными, а из остатков в итоге все равно сварили кофе.       Котаро понимающе – ни черта, на самом деле, но в чье-то сочувствие он сейчас хочет-хочет верить – поджимает губы и открывает следующий разворот в папке. Весь его вид говорит что-то ехидное навроде "И как вышло? Вкусно? Каппучино, латте, эспрессо с человеческой кровью?"       Почти издевательски. Почти намереваясь причинить боль.       Но Канеки не вздрагивает даже, привык уже. Все же опускает голову, утыкаясь лбом в прохладную сталь. Показывает свою боль и слабость, то, как он устал.       Перехочется.       — Я не знаю... даже. Спросите у своих главных. Но что-то мне подсказывает, что это самый дерьмовый напиток за историю человечества. Навскидку, — возможно, это странно — отвечать на вопрос, который не задавали, но где это в их жизнях затаилась ещё хоть капля адекватного?       — Говорят, это было хорошее кафе.       — Даже с учётом того, что там жрали человеческое мясо?       Спрашивает глухо сам у себя – "Даже с учётом того, что я там умер?"       Время идёт-идёт, вышагивает, сука, сорокакилометровыми, но жизнь – штука сама по себе такая вредная, что считать эти шаги изначально кажется делом гиблым.       Как и ты гиблым.       Ха!       – А ты признаешь свои ошибки, Глазная Повязка? – Котаро щурится и взглядом этим своим пронзительным, и кажется даже, будто он глумиться выдумал, но сам по себе он так напряжен, что такие штуки едва ли пройдут с Канеки.       Спрашивает следователь взглядом: "Давай, не разачаровывай меня, в самом деле, ты ведь, должно быть, знаешь, что людей заживо жрать – ошибка та еще, грех, заповедь и вето вообще? Что не из-за тараканов вышестоящих это запрещено законом, в самом деле, а?"       Кен вздыхает.       – Я никогда не скрывал своих ошибок. Не пытался даже, Амон-сан, – ага, вот честное, значит, собачье – не скрывал.       Следователь усмехается и обессиленно опускает голову. Всё, что тут происходит в этот самый момент – сплошная глупость и маразм последней стадии. Сумасшествие, безумие, блин. Стоят они и перекидываются глупостями в надежде углядеть где-то потаенный смысл. Все, что звучит в холодных металлических стенах клетки – смертельный набор общих-общих фраз, перетекающих в пугающее почти откровение.       Регрессия к среднему значению, да? У Канеки вся жизнь регрессирует как-то к полному нежеланию жить.       К почти не бьющемуся сердцу.       К душе, остатки которой осколками стекают по кончикам пальцев.       К среднему, мать его, значению, ага.       – Канеки-кун. Ты ведь понимаешь, что тебе придётся рассказать все, что ты знаешь? – придется ему? Как пришлось смириться с тем, что он больше – не он.       Гуль вздыхает, а сердце его делает последние пару ударов.       Юноша улыбается вежливо уголками губ и выпрямляет спину, смотрит на следователя приятно-нечитаемым взглядом. Сверкает, значит, серыми глазами.       – Амон-сан, у меня есть к вам просьба... Не могли бы вы начать вычитать за тысячи по семь за раз через... через несколько секунд?       Котаро хмурится в замешательстве и смотрит с явным непониманием, и хочет что-то спросить.       Не успевает.       Канеки примеривается и со всей силы бьётся об угол стола виском.       Повторяет.       Бьётся со всей своей не-гульей силы раз за разом, не издавая ни звука. Хоть смех безумный и не связанные между собой обрывки цитат в башке так и вертятся.       Его оттаскивают рабочие, увидившие все в камеры, только через несколько минут.       А тебе, Канекушка, таланта не хватило даже на такое глупое дело, которое, вообще-то, уделом слабаков считается.       Канеки вежливо улыбается алой темноте, застилающей глаза его же кровью, и заканчивает счёт на трехста двадцати одном.       Сердце не бьётся больше, и лучше бы ему вновь в ухо засунули сколопендру – хоть что-то живое в нем было бы.       Честное слово,       ну.       По пальцам душа стекала осколками на пол.