Вселенная

— Я болен, доктор? Белые стены, белый пол, моргающий свет лампочки. Николай заворачивается в свои светлые простыни, не пытаясь поднять взгляд. Ведь знает, что человек, который вошёл в комнату до боли знаком. — Это снова вы, Достоевский? Слова эхом отражаются от стен комнаты. Фёдор шагает слишком медленно. Или Николаю просто кажется. — Не хотите давать ответ? Я всё знаю. — Ты не знаешь ничего, Николай, — он кладёт папку с документами на прикроватную тумбочку. Чёрный, фиолетовый, снова белый. Фёдор создаёт какой-то непонятный контраст, к которому хочется тянуться, который хочется ощутить не только телом. — Я болен, — он несколько раз моргает, поднимает взгляд на мужчину в идеально белом халате. У того рубашка расстёгнута, обнажает выступающие ключицы. — И как ты это понял?  — Я создал для себя вселенную, — Фёдор лишь улыбается, подходит ещё ближе, присаживаясь на край койки. Пальцами придерживается за перила кровати. Николай не против, только «за». — Расскажешь подробнее? — Николай поднимает взгляд, смотрит как-то тяжело, будто готов оторвать от сердца что-то, несомненно, важное. — Я никогда не могу спать, — как-то непонятно вздыхает, поджимает ноги к груди, утыкается в колени. — Мой разум занят продумыванием того, что я создал, но мне вечно чего-то не хватает. Чего-то… Очень важного. — Твой мир пуст, без людей, животных? — Нет, они есть, я просто не могу найти последнюю деталь, — Гоголь поднимается с кровати под серьёзный взгляд врача, шаркает босыми стопами по белому полу. Становится слишком светло, когда он подходит к окну и тянется всем телом к такому манящему свету. Хоть и предпочёл бы тьму. — В этой вселенной есть какой-то кошмар? Призрак, демон… — Фёдор не успевает договорить, когда слышит громкое и отчётливое: — Вы, — Николай оборачивается, смотрит на часы, которых вовсе не существует. Он выдумал их сам и почти уверен, что вся эта комната — лишь игра его больного воображения. Достоевский вздыхает и поднимается с чужой кровати, медленно шагает к выходу из комнаты, останавливается в дверях и поворачивается, смотрит на Николая, что абстрагировался от всего в мире. — До завтра. Гоголь не отвечает, лишь продолжает смотреть в окно и улыбаться. Но стоит Фёдору уйти, так он ложится на пол. Прикрывает глаза и полностью отдаётся своему безумию. *** Всё аналогично вчерашнему дню. Будто время остановилось, но исчезли обрывки фраз. — Я болен, доктор? — Достоевский прикрывает металлическую дверь, не идёт вглубь небольшой комнатушки, опирается о стену недалеко от входа. — Расскажешь мне подробнее о своём выдуманном мире? — он складывает руки на груди и смотрит на Николая, что, представляя себя бесформенной массой, лежит на полу и не реагирует на данный вопрос около пяти минут. Но потом оживает, размыкает глаза и начинает неразборчиво шептать. — Подойдите ближе, — не смеет сказать громче. Но его личный психиатр с довольно большим стажем внимателен, потому садится рядом и смотрит на пациента. — Я достаточно близко? — интересуется лишь из банального подобия формальности. Улыбка. Простая, отчасти добрая, сочувствующая, но холодная. Или просто не разобрать. — Ты не ответил на вопрос. — Каждый раз, когда я погружаюсь, предо мной предстаёт какой-то новый мир. Я не помню, когда сочинил его, не знаю, когда закончил продумывать, — он сводит брови к переносице, но абсолютно расслаблен. — Куда ты погружаешься? — слушает, стараясь уловить каждое слово пациента. Лишь для того, чтобы поставить диагноз в необходимой для этого строке. — Я не знаю, — прикрывает глаза. — Это похоже на транс? — проводит ладонью по светлым волосам, разбросанных по полу беспорядочно. — Я не знаю, — снова смотрит на психиатра. — Ты можешь рассказать мне хоть что-то? — приподнимает одну бровь, откровенно говоря, начинает давить Николая каждым словом. — Я знаю всё, но не могу запомнить абсолютно ничего, — начинает хрипеть, после чего откашливается куда-то в сторону, ложится на бок. — В той реальности всё совсем иное. Там темно. Вы приходите не каждый день, а мимолётно. Появляетесь и исчезаете. Будто призрак. Мы, вроде бы, работаем вместе, но вы превосходите меня практически во всём. Будто Демон. — И чем же мы с тобой занимаемся? Играем в гольф, баскетбол? — Фёдор склоняет голову вбок, позволяя прядям упасть с плеча. — Убиваем, — отвечает кратко, но будто пытается скрыть. — Мы работаем в организации убийц. Вы строите планы, я выполняю. — Не вижу отличий от нашей реальности. — Вы можете убить одним касанием, а я перемещаю всё в пространстве с помощью своего плаща. — Ты перемещаешься по всей планете и изучаешь мир? Ты где-то бывал? — В радиусе тридцати метров от себя, — усмехается почти неслышно. Просто натягивает уголки губ. — Я уже могу сходить в душ сам? — Только в моём сопровождении, таковы правила, — он поднимается и ждёт, когда пациент протянет руки для того, чтобы на запястьях вмиг повисли цепи. Но Николай чувствует лишь касания ладоней психиатра, что тянут за собой. В коридоре мелькает лампочка. — В моём мире люди одарены и одновременно прокляты, — Гоголь просто продолжает рассказ, а Фёдор слушает, открывая дверь душевой кабины и включая воду, заботясь о её теплоте. — Это так забавно, хах. Улыбается, не удосуживается снять одежду, мочит лицо под каплями проточной воды. Достоевский раздевается, закрывает дверь в ванные комнаты, подходит сзади, начиная стягивать с Николая промокшие вещи. Проводит пальцами по обнажённой спине, покрытой шрамами от простых падений. — В той твоей реальности всё чувствуется так же? — заставляет пациента повернуться, посмотреть на себя, а после, через пару мгновений, целует, чтобы привести Гоголя в чувство, в эту вселенную. Николай отвечает на поцелуй, но после резко закрывает воду. Фёдор выходит из кабинки, когда слышит: — Нет. Но там лучше, я всегда улыбаюсь. Достоевский не отвечает, просто накидывает свои вещи и ждёт, когда Гоголь снова посмотрит на него взглядом, будто он не здесь. — Пойдём на прогулку? — Да. *** Гоголь смотрит за ограду психиатрической лечебницы, в единственную открытую дырочку в заборе. Наблюдает за людьми. Успевает даже напугать пару человек, ведь он выглядит совершенно иным, нереальным. Улыбающимся, с растрёпанными волосами и капелькой сумасшествия в глазах. Ему значительно лучше на свежем воздухе. Фёдор подходит сзади, утягивает Николая в кусты и заставляет переодеться. — Этот поход останется нашей тайной, правда? — Николай лишь одобрительно кивает головой и залезает в узкие джинсы. *** Гоголю скучно, он бегает за бабочками, пока Достоевский ведёт его к себе домой на жалкие несколько часов. Это нарушает правила клиники, но разве кому-то не плевать. Николай медленно оживает, но всё ещё потерян, ведь думает, что через пару мгновений в его пояснице снова будет мнимая боль. Которая до невозможного реальная, но одновременно нет. Достоевский делает чай и подносит своему пациенту, что уставился в телевизор и пытается запомнить каждую деталь цифровых изображений, но после просто пьёт. Николаю нравится, он счастлив и постоянно улыбается, когда Фёдор снова ставит в своей голове «Итог». Но Гоголь не хочет вставать с кресла и куда-то идти. — Нам пора, — тянет мужчину за руку несколько секунд. Тот встаёт не сразу, с некой грустью, но с полной впечатлений от этого вечера головой. Улицы пусты, хочется обратно в уютное, но скромное жилище психиатра, полностью контрастирующее с белой палатой, которая режет в глаза. Они уже близко, открывают ворота, обходят охранника и уже стоят у дверей. Николай переодевается в обычную одежду. Как у всех пациентов. А после снова заходит в свою клетку, но останавливается, смотрит на Достоевского и произносит лишь губами: — Я здоров, доктор?