Своё место

Подрываться посреди глубокой ночи, тяжело дыша, слыша в ушах только гул крови, ощущая бьющееся в самой глотке сердце и утыкаясь взглядом в открытое окно и редкую россыпь звёзд на небе, — привычное дело, пусть и нежеланное до крайности. Привычное настолько, что даже противная мысль «Серьёзно, опять?» давно перестала быть заменой «С добрым утром меня». В последнее время кошмаров об умерших и шепчущих пропитанные ненавистью слова творениях снилось в разы меньше, но Жизни от этого легче отнюдь не стало. Напротив — лучше бы были они, чем то, что он видит теперь. Об этом мерзко вспоминать, но всякий раз уже минувший кошмар не даёт покоя несколько минут, вьётся языками непослушного пламени на периферии сознания и вытесняет любые другие мысли. Ему изо дня в день снится одно и то же проклятье: Скверна, утягивающая его в пучину неизведанной тьмы и животного страха, и душащие его ледяные пальцы. Пальцы Смерти, которые никак не вяжутся с образом милого доброго парня в реальности. Под глазами залегли ещё более тёмные круги, а взгляд стал предельно отстранённым, пустым и будто бы потерянным. Музыка неодобрительно качает головой, а Медицина не жалеет сил, пытаясь выбить дурь из пустой головы Жизни и вразумить бестолкового товарища по цеху, что спать необходимо даже Богам, но всё тщетно — и понятно почему. Жизнь и сам бы рад проснуться выспавшимся, полным сил и в хорошем расположении духа, но, видимо, не было даровано ему такой радости ни Нимом, ни даже Изисом. Поэтому ему остаётся лишь печально улыбаться всем вокруг и на обеспокоенные взгляды шаблонно отвечать, что всё в порядке, он был создан таким и беспокоиться совершенно не о чем. ...Жизнь просыпается от ночных кошмаров не первый миллион раз, но до сих пор с этим не смирился и не научился переживать, как бытовую временную трудность (да и «временной» её можно назвать с очень натянутой условностью). Но первый — когда ледяные руки надёжно прижимаются к покрывшейся испариной коже, и над ухом слышится дрожащее и шёпотом: «Я рядом». Жизнь дрожит сам, на щеках у него ледяные дорожки высыхающих слёз, а в шею тычется тёплый нос и греет неровным, спёртым дыханием. Осознание присутствия кого-то «чужеродного» в этой спальне приходит очень медленно и не вызывает поначалу соответствующих бурных эмоций. Напротив — в глазах и сердце всё ещё плещется страх и тоска, хочется прижаться в ответ, самому ткнуться носом в покатое плечо и ощутить спокойное умиротворение, которого до собачьего скулежа не хватает. Смешно. Ванильно и розово. В ушах противно звенит, и кажется, что стены комнаты стали ближе. Ещё Жизни кажется, что это всё невозможно. Глупо и прозаично. Чертовски несправедливо и до крайности обидно. Всё это. От несуществующего, казалось бы, одиночества до Смерти, у которого всё получилось. Но ещё больше — смешно и непонятно, какого чёрта Смерть делает в его постели глубокой ночью, обжимает его со всех доступных сторон и невесомо касается острыми коленями лодыжек. И главное — какого хера сейчас? — Что ты здесь делаешь? — сипло озвучивает свои мысли Жизнь (мысленно проклиная дрогнувший голос), зябко ёжится, тянет на себя дрожащими пальцами одеяло и почему-то совсем не спешит выдворять Смерть. — Я… Эм… — невразумительно мямлит он и садится, спеша убрать ледяные пальцы с живота и плеч. Жизнь невольно разочарованно выдыхает и отворачивает голову в сторону, находя и цепляясь взглядом за вазочку фруктов на столе. — Проходил мимо. Ты кричал во сне. Жизнь издаёт смешок не поворачивая головы. — Проходил мимо? У каждого из нас своя резиденция. В ответ ему — тишина. Смерть не находит, что ответить, молча теребит край одеяла и мечется взглядом по кровати. Жизнь молчит: ему сказать тем более нечего. — Я хотел поговорить, — вдруг выдаёт Смерть после минутной заминки, — но это может подождать до утра. Не так уж и важно, тебе бы снова уснуть, я… — он вскакивает с кровати, опускает взгляд и намеревается поскорее уйти. — Прости, что побеспокоил, я уже… — Останься. Оба замирают: Смерть, кажется, даже перестаёт дышать, а Жизнь боится своих желаний и совсем немного — своих слов. Смерть ещё какое-то время мнётся, нервно сглатывает и вновь медленно садится на самый край кровати, неуверенно смотря на Жизнь. — Ты меня боишься что ли? — невпопад вопрошает тот, дабы нарушить неловкую тишину. — Н-нет. — Тогда в чём дело? Очередное молчание. Тягучее, словно патока, но в этот раз короткое, не успевшее доставить дискомфорт. Смерть ложится обратно, поджимая длинные ноги, и старается не издавать ни звука, обозначая свои действия лишь шорохом простыней и одежды. Через несколько мгновений Жизнь чуть заметно вздрагивает от неожиданности: холодные руки неуверенно и робко ложатся на живот, аккуратно и бережно притягивая к себе. В шею снова утыкается кончик тёплого острого носа. Жизнь закрывает глаза и понимает, что Смерть ещё никогда не видел его таким — разбитым и напуганным. Умирающим каждым атомом своего сознания. Сердце колотится в груди, но уже не от страха пережитого кошмара — от щемящего чувства, что они оба сейчас донельзя точно находятся на своих местах. Там, где обоим одновременно хорошо и тихо. Жизнь улыбается. Фрагменты ночного кошмара смазываются и растекаются жидким туманом, покидают мысли и наконец-то дают успокоиться и сбросить с лёгких каменную тяжесть. От Смерти веет безграничной любовью, привязанностью и чем-то ещё, в чём Жизнь нуждался всё это время. Умиротворением, кажется. Он закрывает глаза, откидывает голову назад и мажет по удивлённому лицу напротив коротким поцелуем. — Спасибо, — шепчет что-то в груди. И больше не издаёт ни звука.