Touch me

Осторожность ещё никому не мешала. Кровь из проколотой вены сползает густой, насыщенной змеёй по его руке. «Выживет — будет синяк», — думаю рассеянно. Выживет, выживет, выживет… — Дыши давай… Ну? Я разговариваю с ним тихо и без истерики. Она медленно подбирается к горлу, но у меня есть еще какое-то время. Ещё у меня есть пустая ампула от Налоксона и порез на пальце. Сердце бьется в ритме похоронного марша — медленно и неровно. Я не могу сказать, чьё именно, я не знаю. Бьётся ли у него всё ещё сердце? Билось, когда я колол… Да и кровь, кровь наверное не текла бы так, да? Я не медик, я даже почти не наркоман. Я просто его друг — и если бы я не смог попасть в вену… Я просто больше не услышал бы это. Судорожный хриплый вдох. Ну вот. Просыпайся давай… Я убираю мешок Амбу с его лица. Дышит. Теперь — заставить проснуться и не давать засыпать. Он не вспомнит первых моментов, наверное. Я никогда не оказывался в такой ситуации, я вообще не оказываюсь в таких ситуациях один, я слишком близко к земле существую. Низко. Он — всегда высоко, но он заметил меня оттуда и рассказал однажды, как его вернуть, если он окажется ещё выше. Слишком высоко. So high. Много лет назад он говорил, что никогда не прикоснётся к этому. Много лет назад я не был так близко. С ним были его друзья и его девушки — самые красивые девушки, самые крутые ребята, всё самое крутое и интересное было будто бы создано для него. Ему всего всегда было мало. Потому что только он был искренним. Они — желали его себе, как красивую игрушку, только так и никак иначе. Он всегда это понимал, но однажды его перестало это устраивать. — А ты почему не уходишь? Я же тот ещё козёл. — Так получилось, что я здесь живу. Куда ты мне предлагаешь идти? — Твигги, не морочь мне голову, у тебя достаточно денег, чтобы жить где угодно. Твигги. Кто-нибудь ещё стал бы звать меня Твигги, кроме него и фэнов? Мэ-ри-лин. Если хорошо подумать, то его настоящее имя — это. А моё — то, что он мне дал. Строчка из статьи: «Настоящее имя — Брайан Хью Уорнер». Или Джорди Уайт. Джорди Уайт я для кого угодно, только не для него. Потому что этот чувак умеет смотреть сквозь кожу и рёбра, сквозь скользкие мясные волокна, туда, куда я лично даже не пытаюсь смотреть. Не пытался. Уже давно умею, столько лет с ним научат этому кого угодно. Если сумеешь выдержать столько лет с ним. — Ты вообще помнишь, сколько тебе лет? — Конечно. Шестнадцать. Я бы сказал, что меньше, но в шестнадцать я лишился девственности, так что… Не хочу оставаться девственником навсегда. Не задумываясь и толком даже не просыпаясь. Я пытаюсь вспомнить, зачем я спросил. Ах, ну да, героин, я кажется намеревался читать ему мораль на тему тяжёлых наркотиков и почтенного возраста. Сама мысль теперь кажется глупой. От его иронии хочется сгореть, прямо на месте — сгореть, как спичка. И рассыпаться искрами, затухающими в глубокий чёрный. И то… я не думаю, что это помогло бы. Ему действительно шестнадцать. Все нормальные люди превращаются в пустые оболочки уже к двадцати пяти. Что я ответил на вопрос о том, почему не ухожу? Что я делал, когда всё-таки ушёл? Что я делал, когда вернулся, что я делал, когда ушёл снова, что я делал… Когда вернулся опять. Я всегда возвращаюсь, а он всегда ждёт, что я вернусь, хотя сам же делает всё для того, чтобы я ушёл. Нет, мне без него отлично живётся, просто замечательно, не надо его спасать от него самого, чудесная жизнь, собственная. Быть его тенью мне не нравится — никому не нравится. Но это достаточно приемлемая цена за то, чтобы быть с ним рядом. Для меня — да. Когда мы близко — парадоксально легко быть собой. Если забыть о приличиях и делать то, что хочется сделать — ему это понравится, даже если сделанное будет на грани. Или за ней. Далеко за ней. Он многое прощает и выслушивает. Я как-то сказал, что переспал бы с ним. Ну, если бы… Если бы он согласился. Не то, что бы я не мог сделать это без его согласия. Мы засыпали совершенно голыми на одном диване, и он трогал мой член, чтобы меня разбудить, отпуская какие-то шуточки на тему того, что вот у него-то не стоит, когда он просыпается рядом со мной. Конечно, стояло, у всех стоит по утрам, кто отменял физиологию… Ему просто нравилось это говорить и нравилось, что я слал его нахуй. Докажи Мэнсону, что он не бисексуал, будь лапочкой, Твигги. Мэнсон творит столько всякой херни, что иногда ему просто необходимо подтверждение того, что он всё ещё не перешёл грань. Заснуть, обнимая меня — это нормально. Заснуть, обнимая меня, при условии, что мы зачем-то искупались в бассейне пьяными и одетыми, после чего разделись и доползли до ближайшего дивана, на котором и отключились — это уже немного ненормально, чуть-чуть. И нужно довести ситуацию до абсурда. Причём, после моих откровений ничерта не изменилось. Ну, разве что, он стал тыкать пальцем в незнакомых парней. — Может, познакомишься? Мне кажется, он в твоём вкусе. Обычно, это фэны, пытающиеся быть максимально похожими на него. В моём вкусе только он сам, заросший щетиной, уставший, домашний. Не для фотокамер. Не то, чтобы я был бисексуален больше, чем он. Может, даже меньше. Не то, чтобы я хотел его прямо физиологически, ну… у него слишком много волос на теле и вообще это не то, чего я привык хотеть. Просто его хочется узнать до конца, впихнуть в себя, сожрать, впитать, стать его частью. Просто я однажды понял, что могу это сделать с ним. Если он захочет. Хочется, чтобы захотел. До сих пор. Даже в данный момент я об этом почему-то думаю. Почему-то больше, чем обычно. Я испытываю нереальное облегчение от того, что он жив. На грани слёз. Искренне мне хочется его обнять, разрыдаться, попросить не употреблять больше. Он и не употребляет, он никогда ничего не употребляет постоянно. Он просто иногда расслабляется. Редко. У него есть мешок и Налоксон. И ещё куча всего, чтобы тот, кто окажется рядом, смог его спасти. Вот только рядом может никого и не оказаться. — Не может. Я не употребляю, когда никого нет рядом. Интересно, что именно из этого всего я сказал вслух? Надеюсь, что не всё. — Прекрати страдать, Твигги. Лучше принеси… Не знаю, что-нибудь, во что можно блевать. Что найдёшь. Когда я приношу найденное, он пытается рассмеяться. — Мне кажется, я никогда ещё не блевал в барабан. — Я не могу принести унитаз. Барабан всё равно дырявый. Тазов я у тебя не обнаружил, на первый взгляд. Подумал, что тебе нужно быстрее, не стал искать. — Возможно, у меня их и нет. Я не знаю. Волосы подержишь? — Ни за что. К тому же, они короткие. — Специально отращу к следующему разу, — он свешивается с кровати над барабаном. А я пытаюсь не смотреть. Это должно быть отвратительно? Беззащитность не может быть отвратительной. +++ — Почему ты всё еще здесь? Первые полдня он блевал. Потом я водил его под руку до туалета. Потом я дал ему уснуть, это должно было быть уже безопасно. А теперь он спрашивает, почему я ещё здесь. Я сплю, растянувшись на жёстком полу. Я много лет не засыпал на полу. И где-то есть другой вариант реальности, в которой я оставил его. Одного или в покое — как хотите. В этом варианте я остался с ним, но я не знаю ответа на его вопрос. С ним всё будет хорошо. Почему я… Сонно фыркаю, облизываю пересохшие губы. — Выгоняешь? — Нет. Ты спас мою чёртову жизнь. В очередной раз. — Такого я ещё не делал. — Просто так я ещё не умирал. — А в интервью ты снова скажешь, что героин нельзя употреблять. — Какая разница, что я говорю в интервью? Я говорю в них одно и то же. Годами. И всё равно не помню. Ты сам помнишь, что ты в них говоришь? И почему ты помнишь, что говорю в них я? Недостаточно меня знаешь? — он улыбается. Не отвечаю. Смеюсь. Пытаюсь подняться. Он протягивает мне руку. Что произойдёт в следующий момент? Стал ли он хоть немного более предсказуем? Честно говоря, раньше он был куда предсказуемее. И я. Он натворит неизвестно, что. Я натворю неизвестно, что. И, может быть, мы сделаем это вместе. Вот наша предсказуемость. А теперь я могу точно сказать только то, что очередная подружка его бросит. Уже бросила, так? Всё остальное — за гранью. Дыши глубже, Твигги. — Твигги, — он наклоняется. Ближе, чем нужно, чтобы помочь мне встать. Спустя секунду мы целуемся, как одержимые демонами подростки, кажется, так он никогда меня не целовал. Никого нет рядом, вообще никого — и он делает это сам, по собственной воле. Может быть, я вспомню, что он ни разу не чистил зубы за это время. Может, я вспомню. По правде говоря, я должен это вспомнить. Мало меня целовать, нужно ещё это делать в таком виде. После передозировки и побочек от Налоксона, проснувшись через пару часов беспокойного сна, так и не сумев толком поднять меня с пола, он стоит передо мной на коленях, словно благодарит или просит прощения. Или пытается молиться. Он никогда не делает этих вещей, они ужасно у него получаются. Достаточно увидеть его желание извиниться или поблагодарить — этого всем достаточно. Не знаю, посещает ли его желание помолиться. — Ну и зачем? — спрашиваю, слегка задыхаясь, и пытаюсь принять небрежный вид. Словно подыгрываю ему, словно на нас смотрят, словно сейчас девяностые. — Помнишь, как говорил, что хочешь меня трахнуть? — а вот это уже плохо. И опасно. Я боюсь таких вопросов. — Помню, — пожимаю плечами. — А что? — Я согласился бы сейчас. Он смотрит серьёзно и слегка обречённо, а я думаю о том, что у нас обоих высохшие и повреждённые губы, и это вообще-то было больно — то, что он сделал. И ещё — мне страшно. — Почему? — вот только не показывать, что я думаю о таких заявлениях. Потому что он невсерьёз, нет. Нет. — Сделай это. Если всё ещё хочешь. Вот так просто? Нет, не бывает просто. У него в голосе дрожь. И он смотрит в сторону, пытаясь спрятать лицо. Слишком светлая кожа. Даже в полумраке выдаёт. — Хей. Я не буду ничего подобного делать. — Зря я не умер. Я разворачиваю его к себе, встряхиваю слегка. — Охуел, Мэнсон? — Точно. От всего этого. Я не хочу умирать, но… — Прекрати гнать, ладно? То лезешь целоваться, то вспоминаешь мои откровения двадцатилетней давности, то говоришь, что зря не умер… Да что с тобой вообще? Эта хуйня так влияет? — Сомневаюсь. Хочешь правду? Я хотел этого и двадцать лет назад. Но знал, что это всё испортит. Всегда портит. А сейчас уже поздно что-то портить. И что-то делать, потому что ты не очередная девчонка, которой нужно моё имя. Или… что-то вроде. Больше ничего… и нечего. Хотеть от меня, я имею в виду. Откровенные разговоры не в его стиле, но я понимаю этот бред, я всю жизнь понимаю этот бред. — Нет, ты всё ещё привлекателен. Для меня в том числе. Подростковые комплексы — да, это именно они, у него всегда так было. Пойди объясни ему, что хочу я его целиком. Не чистая одержимость заполучить именно это тело, мне нужен он сам, глубокая откровенность. Нужно знать, что такое он доверял своим женщинам, что после их ухода он терял как будто бы часть личности, он… Кровоточил бы. Впрочем, он режет себя до сих пор и не особенно это скрывает. Шрамы и татуировки, бесконечные печати, оставленные им самим, бесконечное принесение себя в жертву. За его жертвы ему платят — очень дорого и страшно. Те, кто рядом, больше всех. Но никто не платит за это столько, сколько платит он сам. И никто не может его спасти от этого. У меня получалось, но это ненадолго — и всё всегда возвращается на круги своя. Мы перестаём разговаривать и видеться, он пытается заменить меня кем-то, сближается с кем-то предельно далеко, но… — Они не ты, они никогда не ты, — говорит он. Я знаю, что ничего не сказал вслух, точно знаю, но он умеет читать мои мысли. — Мы удушили бы друг друга. — Может быть. Но это было бы по любви, знаешь. Ненавижу это. Если нравлюсь до сих пор — сделай это, мать твою, Твигги. Я не знаю, что мне нужно сделать или сказать, я не умею просить, но я серьёзно, я не пожалею и не подам на тебя в суд за изнасилование. Хочешь — дай мне свой айфон, я запишу тебе видео, что сам этого хочу и никаких претензий не имею. И не буду иметь. — Не надо. Обвинять меня в изнасиловании ещё раз — дурной вкус, ты не станешь повторять подобное. Ответь, просто ответь — почему сейчас? — Потому, что я чуть не умер. Потому, что ты спас мою жизнь и она теперь твоя. Потому, что я не хочу умирать, не узнав, каково это… ну, с тем, кто на самом деле тебя любит. И кого любишь ты. Мы никогда не заходили за грань, я действительно боялся за неё заходить, но я хотел, веришь или нет. И я не хочу… Доминировать, хм? Вот на это решиться сложно. Я не верю, что это может быть приятно лично для меня, но я хочу знать. Даже если это будет слишком больно, я… — Ты полный придурок, знаешь? И ведёшь себя как несовершеннолетняя девственница. Я не отталкиваю тебя, учти. Но с твоей обречённостью я не собираюсь делать ничего. Хотя… — Душ, успокоиться, выспаться, знаю. Но ты останешься и ляжешь спать со мной. Как раньше. — Кто-то обещал не доминировать… — Не думаю, что я действительно это обещал. Природа такая. Но ты согласен всё равно. Издав короткий смешок, я издевательски медленно и нежно поцеловал его снова. Его не возбуждают поцелуи, вообще ни с кем, так что это просто забавно. Его отчаянная истерика, с которой он целовал меня несколькими минутами раньше, против моей саркастической нежности. Нормальные люди так не целуются. Нормальные люди не ведут таких разговоров. После этого я ушёл в душ, скидывая одежду по пути, чтобы его развлечь. Тихий хриплый смех подсказал, что у меня получилось. Стоять под водой — невероятно прекрасно. Просто стоять. То, как я себя веду и что говорю — вообще совсем не то, что происходит с моим сознанием. У меня оно с юности довольно фрагментированное. Не знаю, возможно, я просто псих. Но психиатров я не люблю, нет, не стоит лезть в мою голову, вы в ней всё равно ничего не поймёте. Я сам не особенно понимаю. Он предложил мне то, чего мне хочется, но он сделал это от отчаяния, и не меньше, чем согласиться, я хочу его остановить. Мы просто уснём рядом, просто уснём, а когда он нормально выспится, всё покажется ему иным и он передумает. Пожалуйста, пусть передумает. Пожалуйста, пусть включит фирменное упрямство и пойдёт до конца. О, вот в этом и проблема. Как за минуту привыкнуть, что он… решил ничего не решать. Это теперь мне думать, что я должен сделать, чтобы сделать правильно. Я — стою под водой, стою и пытаюсь не думать ни о чём. Заманчиво — так и остаться здесь стоять. Вода перестаёт течь. Открываю глаза. Он просто зашёл и закрыл кран. — Я думал, ты утонул. — Холодно… — Возьми полотенце и уйди с глаз моих. На диван. Сбежишь — поймаю и убью. Честное слово, — он говорит это нервно и весело. Одновременно. Было бы чему удивляться. У меня привычка видеть его не в форме. У него привычка видеть меня без одежды. Как он собрался заниматься со мною чем-либо… эротическим, я не знаю. Даже я научился считать в уме до десяти и не реагировать — наверное, наибольшее моё достижение в области самоконтроля. Я ложусь на диван, скинув полотенце на пол. Заползаю под одеяло — и меня обволакивает его запахом. На самом деле, это самое откровенное и возбуждающее — его запах. Не знаю, сколько времени он не менял постельное бельё, думаю… Думаю, он послал нахуй свою домработницу несколько часов назад. Он вспомнил о том, что она должна прийти, заставил меня набрать номер, и послал её нахуй. Думаю, она приходила раз в неделю или около того. Думаю, теперь он нескоро найдёт новую. Не раньше, чем кто-то зайдёт к нему, обнаружит беспорядок и отсутствие пищи, и озаботится этим за него. Он так и не научился жить один. Но он знает, что должен быть один. Он думает, что должен. Знаете, кто бывает несчастен в личной жизни? Те, кто никогда не обращает своё внимание хоть на что-нибудь нормальное. Я впитываю в себя его запах. Он успокаивает меня, умиротворяет. Приглушённый шум воды убаюкивает — я почти сплю, когда он прижимается ко мне влажным телом. Полотенца придуманы для того, чтобы их игнорировать. Как раньше. Только вот мы трезвые оба. Мы никогда не спали вместе трезвыми и раздетыми одновременно. Одно из двух. Два из двух. Утро должно быть странным. +++ …А вот такого утра у меня вообще не должно было быть никогда. Просыпаться, потому что… Он целовал меня. И он плакал. Как будто это я чуть не умер буквально вчера, как будто я всё-таки умер. Он часто плачет, на самом деле, но он отворачивается, или пытается как-то это скрыть. Плакать откровенно и целовать при этом спящего меня — это что-то сверхъестественное. Не то, что меня и спящего, возможно, он это делал, я не вспомню теперь. Не со слезами, просто не так, слишком личное. У него вообще абсолютно всё слишком личное. Он может затопить своими слезами половину мира, но напрямую никогда не захочет этого демонстрировать. Мне хочется сказать что-то… в нашем стиле. Вроде: «Прекрати меня оплакивать, я ещё жив». Нельзя, потому что его откровенность — слеза бога, священный грааль. Всё ещё неловко, да, даже учитывая тот факт, что я видел и его слёзы, и его срывы. Наверное, мы даже дрались. Может быть, я хлопал дверями, пожелав ему провалиться ко всем чертям. И жалел об этом через минуту, но ни разу не возвращался сразу. И не извинялся. Может быть, не я один здесь возвращаюсь, может, мы всегда делаем это одновременно. Может быть, мы просто ходим одними дорогами. Я провожу ладонью по его голове, наугад, и открываю глаза. Он почему-то улыбается. — Ты не сбежишь? — Не сбежал же вчера. — Я не передумал. — Слушай, Брайан, ты зануда. И хрен, влюблённый в собственную задницу. Прости, но это последнее, о чём я думаю, просыпаясь рядом с тобой. Мне просто тупо хо-ро-шо. Понятия не имею, как ты вообще хоть кого-то трахаешь. Ходишь за ними и уговариваешь? Вряд ли. — Обычно — просто целую, ну, когда никого нет рядом, они говорят, я хорошо целуюсь. При отсутствии протестов — раздеваю, дальше трахаю, всё просто, — он смеётся теперь, от этого легче. — Целовать тебя я уже целовал, раздеться тоже заставил, но я хочу, чтобы это ты меня трахнул, и я не знаю точно, хочешь ли этого ты. Это смущает, и я просто не знаю, что делать дальше, вот. Если что, я промылся… И у меня есть смазка. И резинки. — И половина ассортимента секс-шопа, но ты никогда этим не пользуешься, да. Не относись к этому как к медицинской процедуре — неприятной, но неизбежной. Ты сейчас так относишься. И боишься. И ты не хочешь меня, совсем. Могу поспорить, что ты возбуждался от нашего взаимодействия раньше, просто «не переходил грань» — ну так расслабься и перейди. Будь собой. Иначе буду звать тебя Бри до конца жизни. — Нет, ты этого не сделаешь! — улыбается откровенно-беззащитно. Вот это — то, почему я его хочу, в первую очередь. То, почему его все хотят, все хотят увидеть альтернативную версию, не то, что он говорит, то, чем он является на самом деле. — Сделаю, можешь не сомневаться. Он всегда делает то, что от него ожидают, пожалуй, он очень зависим от чужих ожиданий. Я стараюсь не ожидать ничего, и он одновременно любит и ненавидит меня за это. Закусывает губу — упрямство читается в глазах крупным шрифтом — и трётся бёдрами о мои. Медленно, по-кошачьи слегка. Становится похож на подростка, с каждым движением всё сильнее, словно кто-то отматывает киноплёнку его жизни назад. У меня привычка не возбуждаться, когда он может принять это на свой счёт, многолетняя привычка, но к чёрту это всё. Он перешёл свою грань в своей голове, он сделает это в любом случае, даже если я внезапно умру. От счастья. Станет некрофилом и быстренько придумает способ трахнуть себя моим мёртвым членом, я уверен. — У тебя стоит, — радостно сообщает он. Типа, я мог этого не заметить? — Ты этого и добивался, нет? — в голосе чуть сквозит напряжение. Я думаю, даже я не понимаю до конца, когда он серьёзен, а когда нет, и мне на секунду кажется, что он остановится на этом. Он иногда способен быть очень жестоким, пожалуй. — У меня тоже, — чуть изумлённо. — Твигги… или Джорди? Как тебя называют в постели? — Ты называешь меня Твигги. Везде. Но вообще, в постели разговаривать… — Дурной тон. А я разговариваю. Много и со вкусом. — Можно, сделаю кое-что? Всегда хотел это сделать. — Валяй. Надеюсь, ты не привяжешь меня к… чему-нибудь, не включишь свет, и не станешь фотографировать. Остальное можно. Я стёк ниже по дивану, и он едва не отдёрнулся, сообразив, что конкретно я собираюсь делать. Прикусил губу сильнее — ещё немного, и кровь пойдёт, — сдержался. Абсолютно все наши общие знакомые думают, что я сосал ему постоянно. Или даже — что он поэтому так меня любит. Даже те, что неплохо знают нас обоих, он никого не пускает настолько далеко, и я не думаю, что кто-нибудь видел, как он трахается, дольше двух секунд — он мгновенно прерывался и уходил, игнорируя и вошедших невовремя, и свою подружку. Я действительно это делал, технически, но сильно меньше раз, чем все думают — и это было ради прикола. Всегда хотелось по-настоящему, хотя мне точно далеко до его подружек, я… не умею. Он умеет. Непонятно, зачем научился, но умеет. Он показал это как-то в компании, на чём-то из своей коллекции фаллоимитаторов, и сказал, что это полезно, потому что помогает не блевать где попало, и шире открывать рот, когда поёшь. Не думаю, что выглядело сексуально, скорее — смешно, но это всё равно было своего рода… демонстрацией возможностей. А я просто стою над ним в полутьме на четвереньках и пытаюсь вобрать в себя хотя бы половину. И не царапаться зубами. У него изумлённый, странный взгляд, блестящий и он отвел бы его, я знаю, что отвёл бы, его смущает это, но он всё равно смотрит. Я закрываю глаза и погружаюсь в ощущения. Я чувствую пульсацию крови, чувствую мягкую, идеально чистую кожу, и чуть горьковатый привкус естественной смазки, чувствую, что ему мало меня и слишком много одновременно. Я чувствую, а не слышу, его лёгкие, как ветер, стоны — или чуть озвученное глубокое дыхание, мне кажется, он должен стонать так, вместо того, чтобы петь, нужно ли ему ещё что-то… Он пытается двигаться, тянется за моими губами — и в то же время все ещё пытается… отдёрнуться, прерваться, прекратить. Я прекращаю спустя пару минут, потому что сводит челюсть. И провожу языком по всей длине, он ведь всё ещё смотрит, так? Открываю глаза. — Твигги… Ты не умеешь… но… это самое охуительное, что когда-либо… со мной… делали, — он задыхается, слова даются с трудом. — Ты действительно… Он не договаривает, но я знаю. — Да. Я действительно его люблю. Я действительно этого хотел и сделал только то, что хотел, не больше и не меньше. Кажется, его подружки все до единой умели это за тем же, зачем умеет он. Чтобы просто уметь. И ещё — чтобы повысить свой рейтинг. Наслаждаться процессом никто не пытался. Я бы даже посочувствовал, если бы не был в том же положении. — Дай руку. Я протягиваю ладонь, и он вкладывает мне в пальцы тюбик прозрачной силиконовой смазки. И фольгированный прямоугольник с резинкой… Почти. Секундное замешательство. — Что? — Хочу без резинки, — шёпотом. — Хочу почувствовать тебя, но если боишься заразиться, то… я… в общем… — Сам не боишься? — Думаю, если Лэйни ещё не в хосписе, со мной ничего не случится. — Жестоко напоминать о подружках или жёнах в такие моменты, тебе не говорили? — я сижу вертикально, на пятках, и чувствую себя заклинаемой змеёй. — Нет, почему? Не говори, что тебя совесть мучает. И вообще, со мной — это не измена. Вообще, скорее, ты мне изменяешь с ней. Он нервничает, поэтому говорит это. Я нервничаю, поэтому так отвечаю. Он забрасывает презерватив куда-то в темноту комнаты позади себя, снова прикусывает сбоку нижнюю губу, и разводит ноги. Шепчет: — Учти, я понятия не имею, как именно это делают. Возможно, я никогда этого не делал. Вообще никогда ни с кем. — Возможно? — Ну, кто знает, что там было, я слишком часто напивался… — Ты бы запомнил. И даже если Пого трахнул тебя однажды, это не считается, если ты этого не помнишь. — Почему именно он? — Ну, он говорил что нужно это сделать, почти всякий раз когда ты вырубался. Он смеётся, потом выгибается и притягивает меня ближе одними ногами. Бесконечно длинными ногами, это мой персональный фетиш, мне кажется, одни из самых ярких переживаний в моей жизни связаны с его ногами. Когда я сидел на полу и обнимал его ноги. Оказаться между них по-настоящему — желание из разряда невыполнимых. Мне казалось, что даже если он решится когда-нибудь, он отвернется и сведёт их вместе. — Отпусти немного — на самом деле, я бы умер так, но… Мне так ничерта не видно и неудобно, но знай, что ты сейчас сделал самое возбуждающее, что мог сделать. — Я знаю… Поэтому и сделал, — он нервно облизывается и закрывает глаза. Боится. Крышка на тюбике открывается бесшумно. Тонкий запах силикона. Ни красителей, ни ароматизаторов, простая прикладная вещь. Вязкая, чуть липкая и почему-то почти ледяная. Лэйни вечно тащит что-то, больше похожее на малиновый джем. Не то, чтобы была какая-то разница, но меня что-то будоражит в том факте, что я грею в пальцах абсолютно бесцветную слизь. Без химических фруктов. Что-то есть в этом… ужасно возбуждающее. Вот это, этот момент, он меня не видит, но считает моменты и приподнимает бёдра ровно в ту секунду, когда я тянусь к его заднице. Вообще-то, с небоскрёба шагнуть, наверное, проще бы было, чем скользнуть пальцами между его ягодиц. Он так и замирает в неудобной позе, я чувствую пульсацию его мышц и не решаюсь даже слегка надавить, я… Даже не дышу, наверное. Дальше он делает то, что вообще невозможно. Физиологически. Неуловимо, но резко дергает тазом, и мои пальцы оказываются в нём, сразу два. — О…мм. Слушай, это довольно больно. — Если бы не дёргался, было бы не больно, — ворчу, пытаюсь вынуть пальцы, но он сжимается так, что это становится… сложным. — Если бы я не дёргался, ты никогда бы этого не сделал, мы оба это знаем. Я, может, и… ну, у меня нет опыта, но я не хрустальный, определённо. Ладно? Если твои подружки это выдерживают, я выдержу тем более. Мои подружки выдерживают это с трудом и только потому, что я этого хочу. Как с минетами. Мои подружки любят, чтобы их любили — и он сейчас тоже хочет, чтобы я его любил. Но он не просто пытается дать мне то, что я хочу, он сам этого хочет. Иначе не выбросил бы резинку. Иначе не стал бы причинять себе боль — он мог лежать тут, красиво и безучастно, хоть целую вечность. Ему не безразлично и он не терпит это. Мы неловкие оба, как подростки, но правда в том, что мы и есть подростки. Ничья гордость не страдает. Мышцы расслабляются достаточно легко, мне хочется ляпнуть что-то про то, что он не похож на невинное создание, но я молчу. Дышу. Глубоко и медленно. У меня стоит так, что мне больно, у него — почти нет, но ему нравится то, что я делаю. Это ощущается в воздухе, в самом пространстве, в ритме его дыхания. — Твигги, согни пальцы, а? — Что? — Согни. Глубже и вверх. Мне интересно. Я подчиняюсь, он вздрагивает всем телом. — Бляяя… — он почти воет, и я боюсь, что от боли, но почему-то знаю, что нет. — Твигги, я хочу тебя. Вот теперь по-настоящему хочу и понимаю, чего именно… Сделай это, сделай-сделай-сделай… Кажется, мы уже не в этом мире. В том, в котором нам навсегда по двадцать пять, или по шестнадцать — или вовсе какой-то нулевой градус, но я размазываю смазку по члену, словно я под кислотой. Или мы в мире его картин, не знаю, цвета меняются постоянно. Пытаюсь входить медленно — он снова насаживается сам, схватив мой член рукой и направив в себя. Молниеносно, я не успеваю остановить и не смогу больше остановиться. Он так легко раскрывается, так искренне. Подчиниться — значит подчинить, я думаю, он знал это с самого начала. Он всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Он снова обхватывает меня ногами, крепко, я бы не вырвался, даже если б хотел. Он мешает мне двигаться. Осознанно мешает — он двигается сам, контролирует сам, меня и всё происходящее, и это я отдаюсь ему, на самом деле. Уровнем поглубже — мы оба отдаёмся. Чему-то, что нам незнакомо, и дело не в том, что именно мы делаем, дело в том — как. Он больше не пытается о чём-то говорить, вообще нет… Я пытаюсь сказать, что на грани, чтобы отпустил. Но он только сильнее обнимает мои бёдра своими. Обрывочным шёпотом: — Ты кончишь… в меня, даже… если мне… сведёт ноги. Кажется, его сбрасывает в пропасть собственная же фраза. Кончить одновременно легко. Одновременно и сливаясь в одно застонать — вот где чистое единение. +++ — Ну и как впечатления? — Две вещи. Первая — ты никуда отсюда не уйдёшь, как минимум, в ближайшую неделю, и мне плевать, что по этому поводу подумает Лэйни. Вторая — я хочу попробовать наоборот. Ещё я жалею, что не сделал это двадцать лет назад. Я жалею, что не сделал это в первый день, когда тебя увидел, на самом деле, но, наверное, тогда я не оценил бы так… Никогда ни с кем это не было таким… Естественным. Некрасивым, пожалуй что, я сомневаюсь, что мы сейчас красиво смотрелись. Море впечатлений, на самом деле, может, я спою это потом. Или нарисую. — Ты ещё фильм сними. Смеётся. Он никогда никому это не расскажет и не покажет, я знаю. Слишком личное. Что касается меня — я могу сказать, что знаю, что такое любовь. Я могу до неё дотронуться.