Шрамоустый

      Тонкие пальцы осторожно ложатся на тонкие же губы. Манящие к поцелуям, к страстным ласкам, вскружившие голову не одной асинье. Столь часто исторгающие ядовитые слова, насмешки и подколки.       Изуродованные рваными шрамами.       Он мог бы преспокойно залечить их магией. Но не лечит. Как память о «благодарности» за добытые сокровища. О «награде» за хитроумие.       Странно смотрятся белёсые кривые рубцы на красивом, будто выточенном рукой искуснейшего зодчего, лице.       Красотой не удивишь богов и богинь — прекрасен каждый второй. И уж точно не за красотой пошла та, что касается изуродованных губ будто величайшей святыни.       Чем только приворожил он хрупкую домашнюю деву? Так, что оставила она мать и отца, в голос твердивших, что связываться с обманщиком — верное горе?.. Покинула свой мир, изобильный Ванахейм, где урожай снимают дважды в год. Ушла в воинственный Асгард, в котором и девы владеют оружием не хуже мужчин…       Впервые она увидела его на дороге за домом. Доила корову, ласково приговаривая той что-то. Вот уже полон подойник — поднять его да нести в дом. Бросила нечаянно взгляд на дорогу за плетнём — и застыла. Выпал из рук подойник, разлилось под ноги молоко.       Он улыбнулся — понимающе. Будто солнце взошло. Не первая, ох, не первая дева смотрит на него таким взглядом… Перемахнул через чужой забор, будто так и надо.       — Здравствуй, красавица, — улыбка беспечна, как безоблачно над головой прозрачное небо.       — Здравствуй. — Голос чуть охрипший — от молчания и смятения.       — Не помочь ли? — поднял пустой подойник с земли, вложил в машинально протянутые руки. Чуть коснулся обнажённой кожи ладоней.       Она вздрогнула от прикосновения. Подняла взгляд.       Казалось бы, весь его облик намекал, кричал о беспечности. О том, что и глаза — отражение души — должны искриться беспременно лёгкостью и весельем.       Пронзительнее взгляда ей не доводилось встречать. Испытующий. Властный. И… печальный. Будто обречённый — и наперёд знающий о том, что обречён.       Не выдержав, она скользнула взглядом ниже, по россыпи веснушек на скулах, по упавшей на лицо рыжей пряди, по тонким крыльям носа…       По изуродованным шрамами губам.       Шрамы — украшение и гордость мужчины-воина. Но эти получены явно не в сражении. Значит, последствия наказания. Таких стыдятся, стремятся свести на нет. И всяко не демонстрируют первым встречным с гордо запрокинутой головой, будто сам царь в побратимах.       Он следит за её взглядом. Вот сейчас мелькнёт привычная брезгливость. Не первый раз… После он доказывал девам, как те ошибаются. Показывал наглядно, что могут вытворять порванные губы, зацеловывая до звёзд в глазах, шёпотом обволакивая, бросая в жаркую бездну. Они плавились под его руками и губами, они молили: «Ещё!.. Не уходи!.. Вернись…» Но он помнил первую реакцию: брезгливость, жалость, осуждение. И никогда не возвращался.       Вздрогнул, когда тонкие, запачканные в молоке пальцы легко коснулись лица. Невесомо обвели подушечками узелки шрамов, дотронулись до уголков рта. Ни жалости, ни страха. Лишь тягучая, как мёд, завороженность, будто касалась она не изуродованных губ неизвестного бродяги, а сокровищ девяти миров.       Он перехватил её ладони. Хрупкие, сожми посильнее — кажется, сломаются в его, тоже не особо огромных… Вгляделся в серые глаза — пристально, до выступивших слёз, желая отыскать на донышке привычное отвращение пополам с жалостью.       И не нашёл.       Для неё — первый, для него — не сосчитать, поцелуй оказался естественным, как вдох и выдох. Не зная друг о друге ничего, они знали главное.       Пришедшая будто из глубин подсознания мысль забилась в силках разума испуганной птицей. Безумие? Что ж…       Изуродованные губы едва заметно дрогнули:       — Будешь моей женой?..       Воспоминания отступают, унося с собой последующий скандал в родительском доме. Расставание. Тяготы переезда. Привыкание к жизни на новом месте, в чужом мире. Взгляды благородных асинь: косые, сочувствующие…       Завистливые.       Тонкие пальцы осторожно ложатся на порванные губы. Бережно обводят каждый рубец.       Жилистые руки перехватывают хрупкие запястья, отводя, несильно сжимая. Лукавые огоньки в извечно смешливых глазах отступают перед нежностью, когда он накрывает её губы своими, изуродованными.