Sick Girl

      — Мам, а когда я начну жить?       Большие глаза вопросительно смотрят на уставшую, постоянно вымотанную и недовольную женщину. Слышит ли она? Вряд ли. Никогда ведь не слушала, сегодня не исключение.       Без пяти детство. Можно всё, но ещё не совсем понятно, чего же именно хочется. Маленьким хрупким ручонкам интересно, на что же они способны. Вот только ежовые рукавицы мешают…       — Ну мам, я сама!       Она ещё не знает, что эту фразу ей придётся повторять как минимум четверть века, безрезультатно и горько. Ей невдомёк, но она уже ненормальная, несмотря на то, что градус безумия пока что осел на самом дне стакана. Где-то среди апельсиновой мякоти.       Она будет расти — вернее, ей так покажется. Вот она станет старше, и её выпустят из заржавелой, непригодной для жизни клетки. Нельзя же человеку находиться в ней всегда.       — Мам, когда мне можно начать жить?       Девочку ведут за руку, отдают приказы, в одночасье сами их и выполняют — малышка слушает вполуха: она уже знает, что взрослые идиоты слабо отличаются от идиотов её возраста. Одна из опаснейших истин взяла и раскрылась так рано. К чему же это приведёт?       Её сегодняшняя подруга сильно отличается от вчерашней. Завтра она снова преобразится — в зависимости от того, насколько пагубным сочтут её влияние мама с бабушкой. Впрочем, конвейеру «Друзья» не суждено работать долго, но и этого девочка ещё не знает.       Она вскоре знакомится с одиночеством.       Люди, особенно подростки, зачастую из кожи вон лезут, чтобы выделяться из толпы, но у неё задача обратная: ей нужно влиться в общество, раствориться в нём намеренно, став частью древнего механизма.       Она не подозревает о собственном браке.       — Мам, можно уже начать жить?       Слегка беспокоит тот факт, что её личная клетка многим отстаёт в развитии от грудной, — ещё немного и девочке со своими мыслями и интересами там не хватит места.       Рёбра пока что всё ещё обнимают её. И этим объятиям предстоит остаться единственными в крохотной, едва заметной среди остальных, жизни.       Интересно, как выглядят клетки у других?       А?       Что значит «не у всех»?       Тонкая медная цепь, прикреплённая к клетке, печально скрипит. Удастся ли ей выдержать вес девочки? Да нет, юное тело не такое уж и тяжёлое.       Чего нельзя сказать о чёрных дырах.       А одна такая как раз и образовалась у неё внутри. Вы знали, что чёрная дыра становится тяжелее ровно на столько, сколько она поглотила? И, похоже, людские переживания отнюдь не маленькие, если дыра разрастается до размеров, способных поглотить человека целиком, безо всякого остатка. Случается, затягивает и посторонних.       Куда с возрастом деваются сорвиголовы? А может, некоторые сразу рождаются трухлявыми стариками?.. А если человек не меняется — это стабильность?       Или стагнация?       — Мам, можно мне наконец начать жить?!       Она не узнаёт лицо, повернувшееся к ней, а где-то сзади угрожающе раскачивается клетка. Становится всё теснее. Господи, как же трудно дышать, и с каждым годом вдох делать всё труднее и труднее.       «У тебя вся жизнь впереди».       Все они так говорят. И что не менее удивительно — свято верят. Верят в существование некоего расписания, жизни-трафарета, по которому они обводят свои собственные, почти никогда не совпадающие силуэты. Строят грандиозные планы, не особенно учитывая планы прочих.       И ведь никогда не догадаешься, что у них на тебя планы как раз-таки есть.       Но также есть одно «но».       Случайность. Которая иногда — или очень даже часто — носит траур.       И в таком случае зовётся смертью.       У одиноких рандеву с мыслями о ней случается преждевременно, часто надолго и беспорядочно. Ведь смерть, в отличие от людей, не распоряжается столь прозаическими вещами вроде расписания — ей категорически плевать на место, время, возраст, пол, образ жизни, ориентацию и ещё миллиард вещей и условностей человеческой расы. Она бесконечно толерантна. И верна. В особенности своим инструментам.       Девочку настигнет один из наиболее банальных: болезнь.       — Мам, мне хочется жить.       Она чахнет; медленно, бесповоротно и чопорно тональность её существования обращается в минор. Слабость больше не позволяет ей покидать клетку как раньше. И она сидит в ней, согнувшись пополам, обнимая колени и думая, с каких же пор солнечный свет перестал проникать в комнату.       Может, планета сходит со своей оси?       Или… это со мной что-то не так?       — Мам.       Женщина не отзывается. Единственный звук, способный привлечь её внимание, — полный боли, отчаянный крик или стон.       Возможно, здесь в клетке не так уж и плохо. Возможно, снаружи и впрямь опасно. Возможно, это и вправду забота?       Смерть носит один и тот же парфюм; на людях он жалок, особенно когда смешивается со слезами, потом или кровью. Юница же пропиталась им почти насквозь.       Страх.       На стенах облупленные обои, ну хоть трещин пока ещё нет. Так откуда же взялся ветер, раскачивающий цепь?       Позвоночник ударяется о прутья, но свежие синяки почти тут же теряются среди зеленовато-синих вен, а старые с трудом различимы на пожелтевшей, почти землистой коже. Качается теперь не только клетка, но и вся сущность девочки. Она начинает сбрасывать на пол части себя, которые ей уже никак не пригодятся, да и вряд ли понравятся другим. Избавляется от вещей, затем обнаружив, что и на сей раз матушка сделала уборку за неё: она не может досчитаться многих чувств и эмоций, роется в альбомах, но видит там совершенно чужую девчушку.       Потолок сыпется.       Или вновь идёт снег?       Она почти привыкла к постоянному мраку в комнате, который обычно бывает в девять вечера зимой. Смирилась с холодом и синеющими пальцами ног. Тем не менее у неё остались свои табу.       Как же не хотелось быть захороненной в этом чёртовом свадебном платье.       Размышления прервал звук открывшейся дверцы.       — Иди живи.       Мать гневно взирала на ставшую совсем взрослой дочь, явно ожидая от неё привычного детского повиновения. И, кажется, денег. Точно, ведь она сама уже скоро не сможет работать. И когда только её волосы полностью обратились в серебро?       — Не хочу.       Всё в этом мире имеет срок годности. И мечты — не исключение.       Потускневший взгляд пронзает женщину, словно она бесплотна. Но это лишь иллюзия, матушка вполне реальна, ведь именно она всегда следовала за несмелой девочкой, её голос сопровождал и направлял дочь, когда та решалась сделать самостоятельный шаг. Но так и не имела возможности.       Она опускает глаза. Нити никуда не делись, так почему же кукольник не заставит её двигаться как в былые времена?       — Я сказала: иди живи.       — Боюсь.       Они будут препираться несколько лет. Пока матери не надоест безразличие, взращённое ею же самой; а у дочери тем временем перегорит последнее из примитивнейших чувств.       Девушка невидящими глазами продолжит всматриваться в тот небольшой квадратик пространства, где открытая дверца легонько покачивалась, словно в такт размеренному сердцебиению, давно не нарушаемому аритмией.       Пора.       Неспешно и осторожно, словно впервые в своей жизни, она выберется из заточения. Ноги коснутся пыльного пола, а на руках останутся следы ржавчины.       — Эй.       Половина неё уже оказалась снаружи, как неподалёку раздался чей-то голос. Мужской голос.       — Эй?       Девчонка подняла глаза.       Перед ней стоял зеленоглазый мальчишка едва ли выше неё. Он тепло улыбался, глядя на её ноги и живот, но в этой улыбке присутствовало нечто жуткое. Почти маниакальное.       Однако его внешность интересовала девушку в последнюю очередь. Ведь в руках он держал презираемую, ненавистную ей вещь.       Ослепительное свадебное платье.       Пальцы судорожно схватились за прутья; ей хотелось кричать или хотя бы сделать вздох, но звук застрял в её горле, когда она увидела, что находилось у парня за спиной.       Роскошная, отливающая белизной платиновая клетка, украшенная сотнями алмазов и изумрудов. Внутри с лёгкостью поместилось бы несколько взрослых или — один взрослый и один ребёнок. На дне клетки располагался объёмный бархатный пуф, а верхушку украшала небольшая и аккуратная корона. Старая, полуразрушенная клетка девушки не шла ни в какое сравнение, но…       Ей хотелось на волю.       Как же хотелось на волю.       Когда тебе хорошо наедине с собой — это одиночество? Или свобода?       Хотя какой смысл об этом рассуждать, если тебя это не касается.       Согласиться на эту авантюру ради того, чтобы не хоронили как невинную? Или вернуться домой, пускай и в странном облачении, которое всё равно ничего не значит на небесах?       Где же небо перестаёт быть небом?       Как же хочется домой…       Если повезло — треть жизни уже позади.       Но, быть может, ещё не совсем поздно?       На часах без четверти зрелость.       Может, хватит надеяться на то, что свобода придёт вместе с чьей-то смертью?       Она смиренно ждёт свою собственную.       Ждёт покоя. И тишины.       —… Так мне можно хотя бы немножко пожить?