Глупости

      Денису чертовски нравились Сашины лодыжки. Аккуратные, тонкие, как у девочки. С остро выпирающими косточками по бокам и спутанной пульсирующей сеткой просвечивающихся вен под щедро загоревшей кожей. Слишком приятно для глаз.       Черышев ночами оставлял на них долгие влажные поцелуи, расфокусированным пьяным взглядом мазал по смущенному лицу барахтающегося под ним мальчишки. И с издевательской усмешкой наблюдал, как на впалых щеках проявляются яркие пятна совсем еще детского румянца. Натуральный ребёнок, черт его дери. И пусть не орет потом, что ему уже целых двадцать два. Что он большой уже мальчик. И сигареты ему, говорит, без паспорта продают. Но Дэн знал, что без документов нихрена ему не продают. По-дурацки подшучивал над ним, распаляя и зля ещё больше. Импульсивного, горячего, лицемерного и с блядским огоньком в, кажется зеленых, глазах.       У Сани в голове тараканы размером с континент, и по количеству не меньше, чем население Китая. Его «подопечные» — настоящие психи. И их обладатель тоже. Грозно жестикулирует конечностями, надрывает глотку, он вечно что-то кому-то доказывает. Ругается. Головин полностью состоит из зыбких противоречий самому себе любимому. И Дениса это распаляет, заводит еще больше. Не так, конечно, как эти чертовы идеальные лодыжки.       А сначала, когда в самый-самый первый раз друг с другом заговорили, казался очень тихим и скромным парнем. Дэн же сентиментален (где-то глубоко внутри) и к датам очень скрупулезен. Это было шестнадцатое августа. Сашка пьяный и злой, а Денис тайно влюбленный. Вот только не в него.       Александр Головин далеко не модель, сошедшая со страниц заграничного глянца. И мужчина сам не понимал, что именно нашёл в этом щуплом мальчишке с тотальным пиздецом на голове. Что в такой полной посредственности может привлекать? Черышев не знал точного ответа, но чувствовал, что все идёт так, как нужно.       — Сколько геликов и лака ты переводишь на свою тупую башку, чтобы у тебя был этот отвратительный стояк из волос? Причешись нормально. Выглядишь нелепо.       — В жопу, Денис. Просто иди в жопу.       — Если только в твою, малыш.       Губы тонкие (совсем вот некрасивые, но от этого, почему-то, вовсе не менее привлекательные для Черышева), зубы кривые, сам роста небольшого, весь такой нескладный, как подросток. Самый обычный он. Видали, трогали, целовали и получше.       Но получше Дэну сейчас и даром не нужно.       Саша постоянно кричит о том, что всем своим сердцем «ненавидитм гребаных пидарасов», но если бы кто-нибудь видел, как ночью этот ярый гомофоб, до хруста прогибаясь в спине и задыхаясь на громком стоне, просит Дениса трахать его глубже…

***

      Дэн так сильно щурится от яркого солнца, что круги темные пляшут перед глазами. Заботливо принесенная другом газировка — омерзительна. И во рту после себя оставляет подозрительный привкус чего-то синетического       — Самую дешманскую взял, а, Смол? Не хорошо так, экономить на друзьях. У тебя их и не так-то много.       — Выпендриваться перед мамой будешь, ага. На что денег хватило, то и взял, лучше бы спасибо сказал, — выхватив из рук друга злосчастную бутылку, обижено бурчит Федор и сделав небольшой глоток, морщится. И действительно, редкостная гадость. Но ни за что не признается.       — Жадность фраера сгубила…       — В жопу Денис. Просто иди в жопу.

***

      — Иди сюда, гомосек, блять! — если сравнивать с животными, то Головин скорее всего петух. Если выбирать для него подходящую категорию людей, то: «гопник обыкновенный». Спокойно наблюдая за развернувшейся сценой, Черышев приписывает очередной жирный «минусик» в копилку своего парня.       А как же о плюсах? Лодыжки, блять. Вот он, его большой и единственный плюс.       Картина маслом. А сам Дэн далеко не первый раз становится случайным свидетелем разборок Саши с «гадкимипригадкимипидарасами», ну, как ему, Головину, казалось.       — Может вмешаемся? — тихо предлагает Федя, не отрывая заинтересованного взгляда от Головина, который оказывается прижат к стене двумя мощными парнями. — Отхватит ведь сейчас наш маленький гомофоб, а нам потом отскребай его тельце от асфальта…       Пиздиться не хотелось совсем. Не вступиться было нельзя. Размажут по стенке и глазом не моргнут.       — Подождём ещё немного, может хоть эти два шкафа что-то вобьют в его пустую головенку, — спокойно отвечает Черышев, поворачиваясь спиной как раз в тот момент, когда огромный кулак прилетает Головину прямо по правой скуле.

***

      — Почему ты мне не помог, сволочь? Просто как трус стоял и наблюдал, как эти два бугая меня пиздят, — Денис ненавидел этот тон обиженного мальчика. В такие минуты ему самому хотелось смачно заехать по лицу парня, вот только что-то неведомое каждый раз останавливало от этого поступка. Впрочем, что именно, Черышев догадывался.       А вдруг он больше никогда не увидит эти прелестные худощавые щиколотки? Пока что мужчина был не готов с ними расстаться. Пока что. Терпел.       — Я тебе не нянька, Головин, понятно? И носиться с твоими загонами не собираюсь. Умей сам отвечать за свои мнимые понты, раз считаешь себя взрослым, — Денис с силой надавливает ваткой, пропитанной перекисью, на пострадавшую губу Саши, и тот рефлекторно с шипением неуклюже отдергивается в сторону, чуть не навернувшись с бортика ванной.       Руки Черышева вовремя подхватывают парня за плечи, не давая тому упасть, и как-то нервно придвигают к себе, словно боясь, что вот-вот произойдёт что-то очень страшное с Головиным, который оказывается прижат щекой к паху Дениса. Порой и правда рождалось идиотское желание защитить Сашу от этого мира. Ну, или мир от него. Но всего на одно несчастное мгновение.       — Пусти, придурок, я все понял. Больше просить тебя ни о чем не буду.       — Головин, тебе кто-нибудь говорил, что ты просто клинический идиот?

***

      Денис любил девушек. Их мягкие пухлые губки, ухоженные лица, без единого намёка на хоть какой-нибудь изъян. Ему нравились эти куклы с конвейера.       Черышев любил представительниц слабого пола, но ещё больше любил видеть внизу Сашу Головина, который так старательно ему отсасывал, словно прося за что-то прощения. Хотя, было за что.       Прося прощение за своё омерзительное поведение, за тараканов в голове, которые каждый раз провоцировали его на очередной абсолютно лишенный смысла поступок.       Дэн обожал брать своего мальчика грубо. Вдавливать его лицом в жесткий матрас, хватать за горло, притягивая к себе, душа, вылизывая худую шею, выбивая из него хриплые стоны. Не оставляя следов.       — Ну и кто тут у нас пидор, а?!       — Бля-я, Диня, сильнее!       И Черышев подчинялся. Потому что никто так не умел просить, как это делал чертов Головин, ходящий по острию оргазма. Порой Денису приходила странная мысль, что его больная привязанность к парню заключается может быть и вовсе не в сексуальных щиколотках Саши, а в чем-нибудь абсолютно другом. В том, о чем думать совсем не хотелось.       Насыщенных каре-зелёных глазах, мягком голосе и боже, какой же это все-таки сопливый бред. Бредбредбред.       Он не любит Головина, но обожает его стройные ноги и яркие глаза тоже. Вот так правильно и никак иначе.       — Я просил не кончать мне в задницу, дурак, мне это неприятно, — всё ещё не отдышавшись, сурово шепчет Саша, уворачиваясь от поцелуя, который мажет по воздуху.       — А я просил тебя не ввязываться в потасовки и не показывать себя со стороны латентного гея, мне это, знаешь ли, не приятно, — хмыкает Денис, передразнивая, не предпринимая ещё одной попытке поцеловать вредного мальчишку.       — Я не пидр, — тихо добавляет Саша, с головой зарываясь в пуховое одеяло.       — Конечно нет, малыш, — вставая и направляясь в сторону ванной, кидает через плечо Денис. — Ты просто долбишься в зад с мужиком. Александр Головин не пидорас, он просто блядски влюблён в голубые глаза Дениса Черышева. А Дэн делает вид, словно и не замечает мальчишеской влюбленности, плохо скрываемой за высосанной из пальца гомофобией. Так ясно. И так глупо.