Дальше

Кацуки Бакуго спит на полу. Не типа как время от времени. Не типа как в выходные, когда большая компания собирается на вечеринку, люди теряют сознание от кучи выпитого и, когда сквозь оконные стекла забрезжит рассветное марево, валятся спать в первый попавшийся угол. Нет, Бакуго целенаправленно ищет свободное место и ложится спать. Он приносит свои одеяла. Его одеяла — смешные на вид, вроде тех, что накидывают на людей, когда они почти замёрзли досмерти и кто-то хочет, чтобы они ощутили последний кусочек доброты мира, прежде чем смерть заберет их. — Чувак, — говорит Киришима пушистому холмику из одеял однажды вечером, — почему ты спишь на полу? У тебя есть комната. — В моей комнате чертовски холодно, здесь теплее, — рычит холмик. — Дать тебе обогреватель? — Не лезь не в свое гребаное дело. Бакуго спит в местах общего пользования, как будто это не имеет большого значения, и кажется, будто бы дает всем остальным разрешение быть такими же странными, и мало-помалу Киришима начинает видеть в своих одноклассниках кое-что, чего раньше не замечал. Иногда не хотел бы замечать и дальше. Урарака приходит в ярость, когда кто-то льет воду, вместо того, чтобы заполнить ею раковину, когда моет посуду. — Это расточительно! — она спорит с любым, слушают её или нет, а когда ей говорят, что они не платят счет за воду, так что кому какое дело, она закатит эту свою тираду об экономии воды и что именно поэтому цены на коммунальные услуги выросли и продолжают увеличиваться. Киришима теперь настолько хорошо знаком с современной водной индустрией, что уверен, что сможет написать о ней книгу. Аояма не любит кофе. На самом деле он ненавидит кофе; когда кто-то его готовит, он насмехается над машиной, проходя мимо со своей чашечкой французского чая, игнорируя то, что в нем плавают маленькие лепестки настоящих цветов. Киришима как-то спросил его, что не так со старым добрым зеленым чаем, и Аояма подарил ему эту смехотворно застенчивую улыбку, прежде чем вытащить откуда-то больше коробок с чаем, чем, Киришима предполагал, может поместиться в шкафу. «Я даже не понимаю по-французски», — раздраженно сказал ему Киришима, чтобы заставить его остановиться. — Разве френч-пресс не классная вещь? А кофе? — Серо, голос разума, спасает Киришиму, наверное, чтобы вернуть должок позже. — Разве ты не увлекаешься французским? У Аоямы почти образовывается аневризма, когда он повторяет «нет, нет, нет» шесть раз подряд, прежде чем Киришима наконец сваливает. *** Ашидо ненавидит одеваться прямо в ванной, поэтому иногда она возвращается в свою комнату в одном полотенце. — Ты гей, защити меня от Минеты, — требует она однажды у Киришимы. — На самом деле я би, — отзывается Киришима, — и разве ты не дружишь с остальными девчонками? Тебе не хочется, чтобы они защищали тебя, а не парни? — Минета прямо-таки охотится на всех нас, он такой грубый. Я не могу позволить им пройти через это! Киришима не уверен, почему Ашидо думает, что он лучше, чем другие парни в их классе. Он не такой, и его сердце не каменное, когда он видит, как полотенце сжимает ее грудь и как полотенце на красивых и длинных ее ногах достигает лишь середины бедра, но, видимо, он посчитался безопасным вариантом, поэтому заходит в её комнату, потому что он не собирается быть козлом и говорить ей «нет». Ему всего лишь нужно следить за тем, чтобы смотреть только вперед. — Почему бы тебе не одеваться сразу после ванны? — Там все пропитано паром! Я не могу полностью высохнуть. И знаешь, нужно позволить коже высохнуть на воздухе, так будет лучше, — Киришима никогда так много не знал о коже. Серо ест арахисовое масло, и Нутеллу, и другие пасты прямо из банки. Джиро разбрасывает везде носки. Иида выбрасывает чужие напитки, если они не используют подставки под стаканы, которые он разложил аккуратными стопками в стратегически важных местах на каждой деревянной поверхности. Токоями оставляет перья в ванне, которые забивают слив так, что его невозможно прочистить. Коуда так тихо, как только может, подкрадывается к окружающим, чем пугает их до ужаса. Сато печет как сумасшедший, а посуду оставляет мыть кому-то другому. Яойорозу обожает странные продукты, которые жутко пахнут из холодильника. Тодороки не знал, как выносить мусор. Киришиме пришлось его учить. — Круто, — говорит Каминари Киришиме однажды, когда большинство из них развалилось на кушетках после особенно изнурительного дня упражнений, — кроме того, что ты видишь Ашидо в полотенце пять раз в неделю… — Чувак, я не просил об этом… —… мы все решили, что ты хороший парень. Так что ты теперь мамочка. Киришима рассматривает одноклассников, минус несколько человек. Он ставит на Цую, потому что она умная и с головой на плечах, не часто перекладывает ответственность на других, как сейчас делает Каминари. — О чем ты? — Ты — наша большая мамочка, лягушонок. — Я не собираюсь быть ничьей мамочкой, разве Иида не лучший вариант? Он староста класса! Благодаря дискуссии ученики 1-A пришли к почти единодушному решению, что Иида, как президент класса, уже слишком много на себя взял, а потому не может быть их матерью. Он создаст еще больше правил, а затем заставит им следовать. Неприемлемо. — Я даже не знаю, когда день матери. — Всё в порядке, чувак, ты уже делаешь все необходимое. В то время, как Киришима пялится на Каминари грозным взглядом, после некоторого размышления он должен признать, что да. Он уже делает, черт возьми. Когда после этого объявления ничего не меняется, Киришима смиряется. В конце концов, у него есть его исследования и на самом деле ничего не меняется только потому, что его одноклассники-дефис-соседи по комнате действительно странные и эксцентричные люди. Никто не обращается к нему больше или меньше, чем обычно. Может быть, парочка одолжений время от времени, но у Киришимы никогда не было проблем с протягиванием руки помощи. Всё и правда нормально; дни дома были заполнены часами и часами ухода за маленькими сестрами, и он правда начал скучать по этому с тех пор, как переехал в общежитие. До сегодняшнего дня. — Киришима! Месье Киришима. Он опускает гантель и смотрит на Аояму, который подпирает дверной косяк его комнаты и не двигается, пока Киришима не спрашивает:  — Что? — Настоящая драка. Внизу. Милая Урарака и прекрасная Яойорозу повздорили. — Что? — Ссора! Скандал! Разногласие, месье! — Я… Ну и что? Они что, бьют друг друга? — Недопустимо, — кажется, Аояма не может войти в комнату Киришимы. Он неподвижно парит в дверном проеме, сверкающий вампир, умирающий от запаха пота и нехватки вечеринок. Это занимает мгновение, но когда Киришима внезапно осознает, почему ему вообще это говорят, он машет руками. — О, нет, нет, нет, нет. Я не… чувак, нет. — Но вы должны! — Я не собираюсь решать чей-то спор только потому, что… — Вы — наша ма… — Я — нет! — Приёмная мать, — исправляется Аояма и принюхивается. — Пойдемте! Дамам не дело ругаться. — Ты правда пошёл не в ту профессию, — вздыхает Киришима, но послушно встает и следует за ним. Аояма сжимает пальчиками нос, потому что Киришима занимался в комнате весь последний час; возможно, исходящее от него зловоние их успокоит. Когда он добирается туда, то видит, что половина класса сидит на различных кухонных стульях и табуретках, наблюдая, как Яойорозу и Урарака горячо обсуждают… — Профессиональный рестлинг, — тянет Киришима, недоверие, звучащее в его голосе, даже очевиднее, чем запах пота, расходящийся от него волнами. Два еще более потных человека в крошечных костюмах отскакивают от кольцевых канатов в телевизоре позади них. — Да вы издеваетесь надо мной. Урарака разворачивается и указывает на Аояму с невиданной прежде яростью: — Аояма, ты крыса! Аояма сбегает к лифтам, оставляя Киришиму умирать в одиночестве. — Эээ… он сказал, что вы ссоритесь, так что… — Мы не ссоримся, — восклицает Яойорозу, аккуратно забрасывая ногу на ногу. — Я просто информирую Очако о непонимании окружающих подъема позиции нынешнего чемпионского пояса от полной неизвестности к… — Убери свои причудливые слова, Момо! Мы говорим начистоту! Киришима считает, что ему стоит выпить, раз уж он все равно здесь. Он направляется к кухне и просачивается мимо толпы одноклассников и обнаруживает, из всех людей, Бакуго, сидящего на тумбочке в кухне и пьющего шоколадное молоко. Шоколадное молоко! Бакуго! Открытие его ошеломляет. — Что, — спрашивает Бакуго, уставившись на Киришиму шоколадными молочными усами. Киришима достает свой напиток из холодильника. — Ничего, — он сомневается мгновение, до тех пор, пока не вскрывает печать на бутылке, прежде чем решить, что вполне может тоже, и запрыгивает на тумбу рядом с ним. Бакуго вытирает рот воротником рубашки. Урарака хватает гораздо более навороченный смартфон Ашидо и отчаянно проверяет какие-то факты, крича о лояльности в тренажерном зале. — Ты, блять, воняешь, — говорит обычным тоном Бакуго, отхлебывая свое молоко. Такое объективное заявление не требует комментариев. — Как долго они спорят? — По крайней мере, двадцать минут, — на этот раз Бакуго накрывает бутылку всем ртом, вместо того, чтобы потягивать напиток, как цивилизованный человек, а Киришиме приходится тяжело глотать и отводить взгляд. — Цыпочки чертовски странные. — Все в этом классе странные, — указывает Киришима, потому что это правда. И ни один из них в этом не виноват. *** Целых две недели у Киришимы нет геля для волос, и он чувствует себя полным дураком. Каминари не понимает. Каминари, с его уникальными прядями волос и укладкой супермодели, он ни черта не понимает в том, через что должен проходить рабочий класс. — Просто зайди в магазин и купи гель для волос, — говорит он Киришиме, как будто это так просто. — Чувак, посмотри на мои волосы, — Киришима ерошит их. — Они густые. Они жёсткие. Я не могу заставить их стоять правильно, если я не использую то, что обычно заказываю. Они просто плюхнутся обратно через два часа. Серо имеет наглость сказать: — Мы всегда думали, что это, типа, ты используешь свою причуду, чтобы заставить их стоять или что-то вроде. — Это так не работает! Моя причуда делает все как жесткий камень, а это не может нравиться, и не так просто заставить их подняться… Каминари потягивает воду. — Ты не можешь просто тренироваться? Знаешь, шевелить ими? — Как я могу шевелить ими?! Мои волосы мертвы, у них нет мускулов! — Волосы не мертвые, чувак, они растут из твоего черепа, не так ли? — Да, но они умирают, когда покидают кожу головы! — Что? — Они мертвые! У меня мертвые волосы! Киришима пытается объяснить Каминари, почему его шевелюра не «поднимается», когда Бакуго проходит мимо и хватает его за волосы. Нет, он не просто хватает его за волосы. Он останавливается, долго рассматривает, прежде чем запускает в них обе руки. Киришима напрягается, пытаясь вспомнить, сделал ли он что-нибудь, чтобы заслужить смерть, потому что обычно, когда Бакуго хватает что-то, это потому, что он хочет это либо себе, либо убить. — Э-э, чувак, — говорит Киришима, когда не может не вспомнить, как оскорблял любимого кумира Бакуго — Тяжелометаллического или (недавно) своровал часть его еды, когда он не видел, — все в порядке? — Тебе нужно постричь их, — рычит Бакуго, самый агрессивный Добрый Самаритянин в мире. Может быть, Киришима должен перестать концентрироваться на том, как хорошо чувствовать пальцы Бакуго в волосах, и вместо этого послушать парня со взрывными руками, сжимающими его череп как яичную скорлупку. — А? — Тебе нужно постричь, — и тут он тянет их, игнорируя визги Киришимы и махания руками, — твои глупые волосы. Нельзя постоянно использовать эту хрень, из-за неё выпадают волосы. И у тебя все равно секутся кончики, постригись. — Чувак, это из-за тебя сейчас у меня выпадают волосы, полегче! — Киришиме, наконец, удается вырваться из рук Бакуго, нежно потирая свой оскорбленный скальп. — О чем ты вообще говоришь? Бакуго говорит им что-то очень странное о блестящих лысиной людях, и мертвых клетках кожи, и порах, и фолликулах, что звучит отвратительно, но очень информативно. Конечно, Бакуго — один из тех людей, которые могут уверенно декламировать все, что угодно. Он мог бы предсказать завтрашние лотерейные номера и продать на них сотню билетов. — Тебе просто нужно использовать правильное дерьмо. И это не та цементная хрень, которую ты выливаешь в волосы каждый гребаный день. Каминари не убежден, но только из принципа. Киришима думает, что это потому, что Каминари любит быть одним из немногих людей в классе, которые будут оспаривать все, что утверждает Бакуго, как соседский мальчик, достаточно храбрый, чтобы тянуть за хвост собаку хозяина. — Откуда ты это знаешь? Бакуго усмехается. — Моя мама — стилист. Киришима может почувствовать дух мысли между тремя присутствующими; он может сказать, через какое-то невероятное высокоуровневое общее синаптическое дерьмо, что он, Серо и Каминари все задаются одним и тем же вопросом: Она тренируется на Бакуго? Иногда трудно сказать, привлекателен ли Бакуго; его лицо постоянно сморщено от отвращения к холопам, с которыми ему приходится общаться в повседневной жизни, брови опущены и нахмурены, губы сжаты. Он похож на якудзу, но на одного из тех, низкого уровня. Урарака однажды лениво наблюдала, как Бакуго ходит по щебню во время упражнения. Посмотрите на это. Набейте ему татуировку дракона, и он впишется. (Во время обеда Киришима спросил Бакуго, не хочет ли он однажды сделать татуировку дракона, на что Бакуго ответил дерьмо, это было бы странно, таким образом, он сдерживал удушающий смех в яростном замешательстве почти целую минуту, прежде чем попытаться перевернуть стол). — Знаешь, твоя задница очень странная. Киришима возвращается из своего мыслительного процесса обратно на землю. — А? — Ты, — глаза Бакуго похожи на два маленьких стоп-сигнала, два пятна «не приближаться», когда он смотрит на Киришиму, как будто говорит, что они помнят всякое смущающее дерьмо о нем. — Ты такой же странный, как и все остальные. — Да, я знаю, — говорит Киришима в замешательстве, потому что никто не покупает часы с разминающимися руками вместо маятника, если не чувствует себя совершенно комфортно со своими странностями. Бакуго оставляет Каминари и Серо смотрящих на него так же озадаченно, как Киришима себя чувствует. — Что это было? — Серо задается вопросом вслух. — Ты его разозлил? — Может, он правда ненавидит твои волосы, — предлагает Каминари, больше, чем когда-либо бесполезный. Тем не менее, Киришима вполне понимает. Сейчас он тоже правда ненавидит свои волосы. *** Что-то выпадает из шкафчика Токоями в один из дней, когда они занимаются в спортзале. — Йо, — зовёт его Киришима, нагнувшись, чтобы поднять это — какое-то безумное ожерелье с подвеской, перевернутый крест выходит из глаз и рта черепа и… — Ты ничего не видел, — шипит Токоями, когда выхватывает его и засовывает обратно в свой шкафчик. Должно быть, ему плохо, потому что, несмотря на перья, Киришима может видеть, как румянец ползет по его шее, когда он поворачивается достаточно, чтобы взглянуть на Киришиму через плечо, — …спасибо. Киришима едва нерешительно отвечает: «конечно», прежде чем Токоями уже одет в свой плащ и уносится прочь. Он останавливает Токоями после занятий. — Эй, мы можем поговорить? Токоями смотрит на свой нос — клюв, — прямо перед лицом. Он явно сомневается, но, наконец, кивает, вздыхает и отцепляет руку Киришимы от своих плеч.  — Пойдем, — устало говорит он, покидая один из тренировочных залов. Ветер, наверное, всегда сильно дует с этой стороны здания, потому что все деревья растут по направлению движения воздуха; это делает холм, лишенный днем света, странно холодным с полудня до самой ночи. Киришима в изумлении наблюдает, как Токоями встопорщивает перья для сохранения тепла. По крайней мере, он так полагает. Птицы так делают, чтобы сохранить тепло или выглядеть большего размера и, соответственно, более пугающими, но Токоями не птица, поэтому он не может пытаться запугать Киришиму или что-то типа того. — Ты хотел поговорить со мной, — говорит Токоями тоном, который заставляет Киришиму поверить, что ему не раз приходилось отвлекать внимание людей от своих пушащихся перьев. — Да, например, я просто хотел спросить, что случилось…? — ему даже не нужно видеть невозмутимое выражение лица Токоями, чтобы понять, насколько это звучит отстойно, поэтому он прочищает горло и пытается снова. — Я имею в виду, не в общем смысле, конечно. Но, например, ты всегда становишься таким скрытным и все такое, когда люди замечают панк… — Готические, — бормочет Токоями, засунув руки в карманы. — Готические штуки, — поправляет себя Киришима. — Я имею в виду, почему ты стесняешься? Тебе ведь это нравится, правда? Токоями прислоняется спиной к стене, глядя почему-то на колени Киришимы. — Я…не привык, что люди просто принимают это как что-то, что мне нравится. Киришима опирается на стену рядом с Токоями. — Что, из-за твоей причуды? — Киришима задумчиво наклоняет голову. — Тебя дразнили в средней школе или что? Токоями удается найти способ отвернуться, вот гад. — В точку, — Киришима кивает. — Хорошо, я отстаю со своими вопросами. Готика в секрете. Никто не должен знать, я ничего не видел. Токоями скашивает на него глаза так сильно, что Киришима чувствует себя, как мышка перед ястребом. — Ты любопытный человек, — тянет Токоями вовсе не то, что Киришима ожидал от него в ответ. — Конечно, мне нравится знать что-то о других людях. — Я не это имею в виду. Что еще, черт возьми, он мог иметь в виду? Но Токоями, похоже, не склонен уточнять, поэтому Киришима просто шагает вперёд и машет руками.  — В любом случае, постарайся не смущаться! Мне тоже потребовалось время, но это место не похоже на другие школы. Я не думаю, что здесь с тобой будут дерьмово обращаться из-за твоих увлечений. — Приму эту мудрость к сведению, — обещает Токоями, все еще одаривая его этим странным взглядом. И это, наверное, лучшая реакция, на какую он может рассчитывать. *** Потому что они дети и потому что они идиоты, Киришима поздно ночью остаётся с Каминари, Джиро, Ашидо, Серо, Хагакуре, Оджиро и Тодороки (из всех людей — Тодороки, серьёзно) играть в правду или действие при свечах. — Почему свечи? — спрашивает Киришима, наблюдая, как Тодороки очень осторожно прикасается пальцами к фитилям, чтобы зажечь их. Он сжег первую пару на треть, прежде чем приспособился. — Для атмосферы! — Хагакуре хватается за подушку. — Я думал, что это для историй про привидения. — Люди честнее в темноте, — поддерживает Оджиро. — Я прочитал исследование об этом, что-то об уязвимости или… о чем-то там ещё. — Здесь пахнет, как в похоронном бюро, — Серо зажимает нос. — Тодороки, почему ты поджег только ароматизированные? — Моя вина, — Тодороки ставит последнюю свечу и садится в круг, глядя на всех так же неудобно, как и раньше. Киришима тянется к нему, чтобы хлопнуть его по спине, потому что, хотя он и не на той вершине социопатии, как Бакуго, Тодороки — редкое зрелище, когда дело доходит до вечеринок. Киришима подозревает, что, в отличие от Бакуго, дело скорее в том, что он понятия не имеет, как вести себя в толпе друзей, а не из-за какого-то презрительного отвращения к социализации. — Хорошо, — громко говорит Каминари, беря на себя роль ведущего в силу того, что он предложил игру, — все готовы? Давайте определим, на кого первого укажет бутылка, — и он протягивает руку к Джиро, которая пьет свою Колу. — Что? Возьми пустую бутылку! Она потом взорвётся! — Ты видишь здесь пустую бутылку? Давай, я куплю тебе новую. Джиро закручивает крышку, ворча. Бутылка останавливается напротив Ашидо, которую лично Киришима считает хорошим выбором, учитывая, что Ашидо с энтузиазмом относится ко всему и ко всем, что заставляет его чувствовать себя немного подавленным. — Давайте! Я хочу «вызов»! Придумай хорошее, Каминари… и нет! Я никого не буду целовать. Киришиме стоило пожать руки Хагакурэ и Оджиро. Свечи сделали все атмосфернее. Приятно узнавать своих одноклассниках таким образом, а не через своеобразные привычки и раздражающую рутину. Приятно смотреть на лица по кругу и видеть, как Джиро заикается, отвечая на нравится ли тебе кто-нибудь на нашем курсе? Приятно иногда узнавать друг о друге нормально. Героизм, опасность, острые ощущения от раздвигания границ — Киришима соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравится, но иногда опасности может быть слишком много. Это ощущается по-разному. И хотя он может смотреть по кругу на лица своих одноклассников и видеть, как в каждом из них что-то изменилось с момента, когда они только начали, Киришима не может не найти это немного удручающим. Такие игры, как эта, не могут проходить бесследно для людей вроде них. Тодороки ловит его взгляд, и Киришима знает, что он понимает, может быть, даже лучше, чем он сам; этот мир полон кошмарных, ужасающих вещей, и однажды они выйдут в большую жизнь и посмотрят им в глаза. Тодороки, возможно, смотрел страшному в глаза дольше, чем кто-либо из них. Ходят слухи и все такое. — Ты в порядке? — бормочет Тодороки. Киришима кивает. В течение ночи Серо оказывается накрашенным, Хагакуре ест супер острый карри Бакуго из холодильника и плачет, Оджиро стоит снаружи на крыше в одних трусах и поёт серенаду пришельцам, в то время как Каминари снимает это и все они слушают, как Серо убегал из парка на лодке и чуть не утонул, потому что до жути испугался аниматроников. Тодороки вращает бутылку, пока Ашидо красит ему ногти на левой руке, и она указывает прямо на Киришиму. — Правду мне, братан. Воздух в комнате наэлектризовывается. О чем же спросит Тодороки? Что-то загадочное… — Кто тебе нравится? — монотонно интересуется Шото. — Тодороки! — Хагакуре бьет его подушкой. — Ты только что украл мой вопрос! Тодороки дует на ногти, когда Ашидо говорит ему это сделать. — Я не знал, что еще спросить. Это хорошо. Эта путаница хороша, потому что Киришима уверен, что все читается на его лице, ответ, несомненно, громкий и энергичный — «вы знаете, кто». — Э-э, я переключаюсь на вызов. — Ты не можешь этого сделать! — Нет, нет, мы должны позволить ему, — вмешивается Каминари, что не может быть хорошо. Каминари не доброжелательный Бог прощения и милосердия, он демонический король троллей, который упивается страданиями своих подданных. — Тодороки? Давай, мужик. Разреши ему. Тодороки вздыхает, и Киришима чувствует себя совсем плохо. Парень уже дал понять, что не привык к подобным вещам. Вероятно, он уже достаточно постарался, просто придумывая… — Иди признайся своей любви. Нахуй Тодороки. — Чувак! Каминари, ублюдок, катается по земле, смеясь. — Ты попросил действие, и чувак придумал тебе действие! О, черт, я знал, что это будет хорошо, но я не догадывался, насколько. В жизни человека наступает момент, когда он должен определить, где провести черту. Он мог бы посидеть здесь и немного расстроиться по этому поводу, отказаться от своей смелости и принять наказание, или он мог бы доказать, что его мужество и храбрость работают и вне поля битвы. Он мог бы встать здесь и сейчас и показать этой небольшой группе людей силу своего духа, прежде чем представить ее всему миру. Правильно, это просто тренировка. Он не будет отлынивать; он просто сделает несколько серьезных повторений с самой важной мышцей из всех! С сердцем. Они все набиваются в лифт, и Ашидо шепчет держу пари, это Бакуго, прежде чем Киришима откашливается и чрезмерно громко топает. — Не могла бы ты перестать все портить? Пожалуйста? — спрашивает он. — Смешно, — Джиро слишком жестока и нажимает кнопку нужного этажа за него. — Как будто мы не знали, кто это. Это может быть хорошим знаком. Может быть, тот факт, что чувства Киришимы настолько унизительно очевидны, это хороший знак, потому что это означает, что Бакуго тоже должен все знать, потому что он супер наблюдательный, и если он знает, то это не будет признанием… — Господи, идём, как на расстрел. Если Бакуго уже знает и ничего не сделал, значит, Киришима ему не нравится. — Я не могу этого сделать, — стонет Киришима, ударяясь головой о стену. Ашидо и Хагакуре сразу же стекаются к нему, потирают спину и затылок и воркуют, и это вроде приятно, но также и не очень, потому что с ним не нужно нянчиться, ему просто нужно спастись от своего собственного зависающего мозга. — Киришима, — серьезно говорит Каминари, прижимая его к стене обеими руками, весь такой серьёзно и дерьмо. — Сейчас я поговорю с тобой, как твой самый лучший брат. Готов ли ты к этому? Соберись с духом. Киришима закрывает глаза и глубоко вздыхает. — Окей. Каминари бьет по стене. — Ты. Должен. Пойти. Получить. Этот. Член, — Джиро хлопает его по затылку, но он продолжает упрямо, — я серьезно. Ты один из самых крутых чуваков из всех, кого я знаю, но иногда, мой друг, ты упрямый, как гора. Бакуго точно никогда в жизни не сделает что-то подобное, потому что это не в его стиле. Я это чувствую, как самый стильный мэн. — Точно, — смеется Серо. — Я серьезно! — Каминари втискивается в его личное пространство, сверкая глазами. — Не отказывайся от своего приза. Ты не только можешь это сделать, ты уже делаешь это с самого первого дня. Киришима! Скажи мне, что тебе нравится! Каминари, черт бы его побрал, прав. — Мужественность и говядина. — И что есть у Бакуго, несмотря на отсутствие других положительных качеств, которые нормальные люди, не такие странные, как ты, могли бы оценить в партнере! — Мужественность… и говядина, чувак, это было немного грубо. — Сосредоточься на мне, Киришима. Теперь, — Каминари наклоняется. — Что ты собираешься взять? Его сердце колотится в ушах, но Киришима уверен в том, что говорит: — Этот член. — Все правильно! Ты получишь этот член! А теперь иди! Три стука в дверь спальни еще никогда не звучали так громко. Когда Бакуго открывает дверь, Киришима клянется, что где-то есть Бог, потому что он снова в одной из этих проклятых черных маек. Спасибо, молится Киришима. Если он умрет сегодня вечером, он покинет прекрасную зеленую Землю с этим видением, запечатленным в его мозгу. — Какого хрена тебе надо? — Бакуго очень привлекательно зевает. — Привет, — говорит Киришима, голос Каминари, скандирующий этот член в его голове, очень отвлекает. — Доброго вечера. Ты… я здесь не просто так, клянусь. Бакуго усмехается и прижимает локоть к дверному косяку, опираясь таким образом, чтобы, наверное, выглядеть суровым, но для помирающего мозга Киришимы он выглядит как модель из журнала с рекламой пижам. Почему он носит такие обтягивающие майки, когда остальные его вещи настолько мешковатые, что он, наверное, мог прыгать в них с высоты без парашюта? Черт возьми, эти руки… Здесь говядины на несколько дней. — Йо, ты меня выгоняешь? Сердце Киришимы подскакивает ему в горло и пытается забить трахею. — Неп! В смысле, нет! Нет, я… я бы никогда… Отсвечивающие красным глаза сужаются. Бакуго наклоняется вперед, и Киришима почти умирает прямо там жуткой смертью от обезвоживания из-за количество пота, льющегося по спине. Когда Бакуго на самом деле не целует его страстно (как он надеялся), а вместо этого выглядывает из-за двери, чтобы увидеть, как все смотрят на них от лифтов (Киришима слышит, как они кричат друг на друга и пытаются спрятаться в кабине), сердце Киришимы успокаивается до чего-то неутешительно нормального. — Ты осмелился признаться или пришёл с еще каким-то детским дерьмом? Бакуго… интересный способ спрашивать совершенно очевидные вещи, что делает все попытки Киришимы скрываться чем-то очень глупым. Прямо как ситуация здесь и сейчас. Он думал, что был смелым и доброжелательным, но теперь чувствует себя дешевкой. — Ну? Киришима приподнимает подбородок. —…нет. Бакуго поднимает бровь. Черт возьми, он такой красивый. Морщинки, хмурый взгляд и все такое. — Нет? — Йо, нет, — он в таком дерьме, господи, и он должен будет сделать штрафное действие, но это лучше, чем то, что он имел в виду. Бакуго настолько естественно мужественен, что ему даже не нужно думать о том, что мужественно, а что нет. — Я просто хотел узнать, не хочешь ли ты поиграть с нами. Бакуго фыркает. — Я лучше сдохну, спасибо. — Окей, — Киришима хватает дверь за край, когда Бакуго начинает ее закрывать, подключает причуду на случай, если Бакуго все равно попытается захлопнуть ее. — Я признаюсь тебе в свое время. Когда его взгляд не меняется, Киришима на мгновение задается вопросом, уничтожил ли он все, что когда-либо имел или мог иметь с Бакуго Кацуки. Он знает, просто чувствует, что только что испортил что-то хорошее. Желудок сводит. Грудь сжимается, раздражающий пред-плач кипит в горле, что заставляет его мечтать поджать хвост и сбежать, прежде чем Бакуго его увидит. Мои друзья все еще заботятся обо мне, напоминает себе Киришима. Жизнь не кончена только потому, что парень, которого он любит, теперь точно ненавидит его до усрачки. Все еще есть ради чего жить. — Ну так поторопись, блядь, и найди время, чтобы мне больше не пришлось заниматься с тобой всем этим тупым кокетливым дерьмом, — рычит Бакуго, отбрасывая руку Киришимы от двери и с треском закрывая ее. Киришима не знает, как он добирается до лифта. Тупое кокетливое дерьмо. Что за дурацкое кокетливое дерьмо? Все, что делал Бакуго, это был приятным и симпатичным, сидя внизу, и гулко глотал свое шоколадное молоко и хватал волосы Киришимы обеими руками, как порнозвезда. Возможно, Киришима действительно тупой. Возможно, даже тупее, чем думал, потому что думает… — Это было признание, — шипит Джиро, ударяя его по плечу, потому что она тот тип человека, который становится агрессивным, когда счастлив. — Я все слышала! Он признался тебе! — Нет, — вздыхает Киришима, не убежденный. — Признался, признался, признался! — Ашидо подпрыгивает на месте, хватает Киришиму за руки и трясет его. — И ты признался! Бакуго почти сказал, что хочет встречаться с тобой! Где-то посреди этого есть хорошие новости, и отчаянное сердце Киришимы акцентирует внимание на них, как на спасательном круге. — Правда? — Абсолютно! Киришима смотрит на Тодороки, который торжественно хлопает его по плечу и кивает головой. —…наверное. — Черт возьми, — колени у Киришимы подгибаются и он скользит вниз по стенке лифта, потому что, если Тодороки говорит, что это звучит как признание, это очевидно. Он правда получил признание от Бакуго. От Кацуки Бакуго! Парня с громким голосом и привычкой орать и злобным лицом и самым жутким характером во всей школе! — Черт возьми…! Черт возьми! Я должен вернуться! Серо жмёт на кнопку, чтобы открыть дверь, потому что они даже не попытались вернуться обратно в комнату. Они знают его, эти люди, все — его одноклассники. В то время, как Киришима узнавал о них изо дня в день, знакомясь с их привычками и рутиной, в то время, как он останавливал чужие ссоры и провожал их в комнаты и просил их попробовать его кофе, они тоже узнавали его. Его влюбленность. Его импульсивность. Его дух и силу, то, что иногда, даже если он пытается справиться с собой, он правда немного похож на скалу на вершине холма. Ему нужен лишь небольшой толчок. — Иди и получи член, мамочка, — хихикает Хагакуре, ее невидимая рука прижимается к его спине, выталкивая его из лифта. Киришима не получает член. Он, наверное, не получит член еще какое-то время, потому что, хотя ему нравится Бакуго сильно, очень сильно, идея снять с него одежду такая же пугающая, сколь и потрясающая. Он хорош в своих майках, с тем, как сгибаются руки Бакуго, когда он протягивает их Киришиме и говорит ну пиздуй уже сюда, и втягивает его в свою комнату, чтобы тот увидел две огромные полки с фигурками, и грозится убить Киришиму, если он когда-нибудь хотя бы намекнет об этом кому-нибудь. Бакуго спит на полу внизу, пьет шоколадное молоко, его мама работает стилистом и он привез с собой в школу две здоровые полки с супергероями. Киришима улыбается. Дальше — лучше.