Человеческая натура

      Степе глаза некуда деть. Он смотрит на ручку двери, на подъездную стену за Роминой спиной, на белые ромины кроссы и думает: вот бы сейчас нектаринку. И: нахуй ты сюда пришел? Смотрит куда угодно, но не на Рому. Наверное, стыдно за такую ебливую дружбу.       — Степ, мне поговорить надо. — Худяков смотрит как озлобленная грустная псина. Ты мне сердце разбил, братан, и даже поговорить не можешь. Он мог бы так сказать. Если б был жертвой.       Роме нравится делать из себя героя в любых историях. Типа, мы прекратили общаться, потому что тебе бы так было лучше. Я пошел в укор себе, и потом ты поймешь, почему. Степ, я тебя нахуй тогда послал, потому что тебе этого не надо. Я лучше знаю. Поверь мне. А в Ромины слова всегда верилось до странного легко — он умный и шарит в людской психологии. И, возможно, Степе правда это не надо. Стоп, погоди, Ром, а че не надо-то, я не понял? Рома себя в грудь готов кулаком бить в этих историях. С пеной у рта: да я за тебя, да я за эти отношения, да я столько сделал, так страдал… Похуй, что его потом пиздой кроет и он понимает, что это ерунда пиздюческая. Драмы захотелось. Жизнь-то спокойная. Никто пистолетами не целится и в колени не стреляет. Никаких тебе Мексик. А разбитое сердце — вроде как повод.       В принципе, со стороны посмотреть — не разберешься, что там случилось. Что вообще было. Да и кому это надо.       — Ром, ну вот нахуя…       Степа понимает, что все повзрослели. Они не в Томске, не в квартире родителей Ромы и они уже знают, как пользоваться смазкой. Лица не бьют — любой конфликт можно решить разговором, если нужно прийти к компромиссу. Это они пьяные такие неловкие.       Да хуй с ней, с этой правдой, — ну был бы хоть намек на то, что Рома это сейчас не намеренно. Столько лет прошло, и ему никогда не «надо поговорить» было об этом. И сейчас. Трезвый, чистый, жена нашлась и все в порядке. Давай поговорим. Степе легче было бы говорить, если был бы контекст. Застряли в лифте. Спят по каким-то необъяснимым причинам вместе. Бухие решили разобраться за базар. Тогда все легче и не так стыдно за чувства: прости, Насть, это Рома звонит, он без повода так не делает. Ты спи дальше, зай. А другой зая в трубку дышит и говорит чушь про работу бессвязную, лишь бы хоть что-то говорить. Вот что тогда сердце нылось — не страшно, он же любит Настю, с ней вот спит и трахается. А сейчас что? Локимин прокладывает дорожку явно куда-то не туда.       Они же вроде все решили? Мы друзья, Степ. Да, Ром. Все, забыли. Так это было?       — Степ, блять! — Рома заходит в квартиру и захлопывает за собой дверь. Не разувается и куртку не снимает, смотрит в упор глазами своими бешеными, как только он умеет. — Ну что за детсад?       Ясельная группа. Нет, это не Степа лезет целоваться, точно.       Только Рома умеет заполнять собой пространство так, что даже дышать не им не получается. Степа дышит и чувствует только запах тела Ромы, насыщенно-густой, сжигающий ноздри как горячий банный воздух. У Степы, конечно, крышу-то рвет. Это просто Рома. Рома всегда такой. Он бешеный и сумасшедший. Женя говорит, это гороскоп виноват.       Рома кладет ладонь ему на бок, на шею, прижимает сердце к сердцу. А сердечко ноет только сильнее, потому что притворяться, что не скучаешь, стараться не думать — это одна история. А целовать Степу и быть к нему так близко — совершенно другая. Мысль, что Степа чужой человек — такая привитая, что по живому отрывать уже больно. Рома хорошо в людях разбирается, хорошо психологию понимает — а Степа все равно его Степа, даже если он другую любит. Это не в любви дело. Дело в приватизации.       — Блять… — Карма вздыхает тяжело-тяжело. Возбуждения кот наплакал, наплакал прям в желудок, где все совсем хуево, верится и крутится.       Степа забыл, как давно он не трогал Рому. Это было табу кучу лет, а сейчас ему дали карт-бланш. Спасибо, Рома. У меня сегодня день рождения? Рома под ладонями — это сибирский волчара, который всегда на лес смотрит. Горячий до дрожи в коленках, правда. От него тянет мускатом и хвоей, снегами, болотами, Томском и, немного, травой. Нот паник итс органик — Степа проводит по животу, чувствуя леденящее тепло через Ромин лонгслив. Вырос на облепихе и волчьей ягоде. На влюбленных карминных глазах.       Рома странный чувак. Такой типа ты мне, Кармушка, близкий, я тебя больше, чем на расстояние вытянутой руки, не пущу. Но держать буду тоже на этом расстоянии. Типа, Степ, я тебя скушаю, но только ты никому не говори, кто тебе засосов понаставил. Такие мы друзья с тобой охуенные, Степ. Он вроде и граничит, а вроде как и позволяет иногда лишнего. Под настроение собака на сене.       У Ромы давно не было настроения на пососаться и поебаться со Степой. Лет пять уже.       Рома хватает его жадно и хмурится, потому что Степа вырос и под ладонями поменялся. Поменялся — хорошее слово. Роме нравятся худые высокие девушки и полноватый ебливый Степа Карма.       Маша вспыхивает в голове наплывами, пока Рома жарко прижимает к стене и что-то рычит. На лес волк смотрит, да? Хуевое из Степы дерево. Он и стонать может, и ножки раздвигает красиво — они не раз проверяли.       Маша. Ромина, сука, жена. Жена, а не девушка. Она имеет на него акции на гососнове, официальной. Может отсудить у него полквартиры и алименты. И алименты. Может родить ему деточек, а Рома все равно будет Карме звонить бухой и дышать в трубку.       Ну вот нахуя все это?       Мысли умные и правильные, но Степа все равно забирается ладонями под его лонгслив и прижимает пальцы к горячим бокам. Кожа под ладонями током не бьет, а хуярит. Оборотни же боятся электричества?       — Сука, Степ...       У Ромы член стоит и давит Степе на ляшку. Вот бы в твиттере это поставить в топ и картинку прикрепить, где Рома улыбается этой своей безумной и блестки на себя посыпает. Столько бы ретвитов было. Он бы стал звездой.       Но вдруг Маша увидит.       Или Настя.       То-о-очно, ведь еще была Настя.       Карма не сомневается, что он ее любит. Он скучает по Насте, когда ее нет рядом даже день, он любит готовить ей полезные завтраки, любит сидеть с ней дома и просто целоваться, смотреть смешные видео на ютубе про попугаев, слушать, как она, хрюкающее, заливается смехом. Она в его руках небольшая, сладенькая и пахнущая дурманом. Она ему все доверяет. И Карма правда не врет, когда поправляет ей волосы за ушком и говорит шепотом, глядя в глаза голубые, что любит сильно. Без тебя я не я и все такое.       Но это новоявленный Карма любит Настю. В тусовках фотографов, среди капкейков, чизкейков и митболы, путаясь в желтых гирляндах и перепачканный глиттером. Среди феминизма, сексизма и эйблизма. В твиттере. Вот этот человек любил Настю. Из Питера. Из Москвы. Из «на Рождество поедем по Европе кататься, приобрети шенген». А Степа Иванов любит Рому Худякова до такой пустоты в сердце, что тут, спасибо, что только Карма появился, а не все двадцать личностей. Билли Миллиган — модный фильм. На Кинопоиске у него стоит восьмерка.       Степа Иванов Рому никогда и ни при каких обстоятельствах не бросит и не разлюбит. Рома — хуевый человек, но это ничего по сравнению с тем, каким он становится, когда… Ну, это слишком. Рома хуевый. И Степе на это семь тысяч раз плевать. Потому что Рома целует так, как никто. И вызывает такие эмоции, как ни одна Европа и Настя.       История про одного оборотня (в подворотах) и одного психопата. Хоть книжки пиши.       — Ром, там Настя. — Он говорит это в губы, отстраняясь на миллиметры, потому что больше отпустить — нет возможности, приносим свои извинения за такой сервис.       Степе похуй сейчас на Настю. До пизды. Просто пусть ее не будет. Он жмурит глаза сильно-сильно, потому что ждал Рому так долго, что нельзя вот так все закончить. На поцелуях в прихожей и Роминых остановившихся руках на его заднице. Они должны долго целоваться. Страстно и горячо потрахаться на большой кровати Кармы. Степа потрогает новое Ромино тело, Рома поцелует каждый Степин сантиметр. Они вместе заснут и проснутся. В обнимку. С утра за чаем с молоком обсудят все. Спокойно. С бутербродами. Рома отступает резко, и все волшебство пропадает. Небольшая квартира с кукольным ремонтом в бежевых тонах. Гирлянды. Картины акварелью андеграундных художников. Шкаф с тремя видами драпового пальто. Рома в ней — неподходящий кусок. А для семейного Локи, талантливого ублюдка, тут нормально, сойдет, у него с женой квартира почти такая же.       Придумать себе образы, чтобы сбежать, и все равно познакомиться снова. И все равно: привет, Степ. Поговорить надо.       — А, Настя… — Ромочка трет подбородок с хрустом щетины. — Ладно, извини.       Типа: о, Локимин, ну у тебя и память девичья, ты что, забыл, что у Степы девушка есть? Они полгода встречаются. Живут вместе. Ты с ними бухал недавно за одним столом и глаз не спускал. Ну да, та девушка, которую я взглядом облизал и выплюнул? Да, Локи, псинка, та самая. Такой ты забывчивый, хорошо, что Степочка все помнит.       — Слушай, может, действительно поговорим? Встретимся завтра в кофейне.       Говорит с Ромой интонацией своих дружков, с которыми бухает в Москва Сити. У Ромы от этого клыки скрипят по-волчьи, шерсть дыбом и хвост трубой.       — Не, Степ. — Ромочка хмурит нос, показывая кромку зубов. — Завтра — нет.       На часах третий час утра. Самое время, чтоб совершать что-то сумасшедшее ради любви. Бросать бывшего навсегда, больше не оглядываться на него, не вспоминать, несравниватьнескучатьблятьтакчтовпорувешаться. Или сказать: нахуй Настю. Я ж все равно никого не полюблю так, как тебя. Я только твой, Ром. И я соскучился по твоим родителям.       — Ладно.       — Прости.