Человеческая натура

      Федоров вот смотрит на Славу и всеми силами своими хиленькими пытается не лыбиться слишком уж ехидно. Хочет расплыться на все тридцать два и губами по сухим зубам проскрипеть, но держится как может. Губы все равно дергаются — и хуй че сделаешь, Славочка такое редко, конечно, замечает, но — и Мироша кладет худую ладонь на чужое плечо. Слава дергается в сторону, скидывая, но ебало не недовольное, а нейтральное, просто к другу зашел дунуть, ГНОЙНЫЙ К ОКСИ. Вроде как в позиции «пошел нахуй, жид ебаный». Но ни на шаг не отходит. Ждет, как женушка, что ей муж-блядун на уши навешает на этот раз.       Слава в курсе, что Федорову стыдно не бывает в принципе, в частности и в общем. Субъективно, блять, объективно. Как угодно крути — хитрая рожа выкупит за правильные тропинки и на свою дорожку выведет. Ручки, вроде, вот они, а сам на хую крутишься, как кура в шаурмичной на вертеле, со своими правыми аргументами души православной. Мироша может и в юриспруденцию на полшишечки, и в психоаналитику, и в менеджмент, и в международные отношения. Полшишечки от Мирона — это больше обидно, чем больно. Ну, вы понимаете.       И какие тут отмазки, Слав? Слава сам все знает. Заряжать Мирону опять за ниги-романтизм — смысла нет, Мирон его зеленым обзовет (не, не панд защищать, а подождать, пока яйца вырастут из Есенинского возраста), а через пару месяцев опять за щеку заправит. Сказать, что отношения так не строятся? Да отношения у вас, ребята, и так, и так, и лбом об косяк — не срастутся. За сухую пальму в пустыне жопу рвать — ну такое, блять, ну на любителя, честно.       У Машнова на языке крутится бабу эту обосрать так, чтоб она всю оставшуюся жизнь эти комментарии в свою сторону вспоминала и нылась, с психологами забыть не могла, вот прям в груди сидит взять эту пизду за шею и расхуярить ей лицо об колено. И Федорова бы отхуярить тоже — но это если повезет, чтоб у господина М.Я.Федорова сто страховок не оказалось в кармане пиджака.       Девочка — как мысли читает. В стиле экстраверта улыбку давит и кивком с Мироном прощается — в десна долбиться не лезет, даже в щечку не целует. Из квартирки почти вылетает, пробка тупая. Славочка ее взглядом с ног до головы облизывает, чтоб понять, наконец, на какую пиздятинку Мирон ведется, когда он голову в сторону поворачивает и на те же самые, недавние, полшишечки начинает верить в человечность евреев. Пиздятинка — Рудбоевский и Мейлиховский ребенок. Маленькая, худенькая, кудрявенькая и в татухах.       У Славочки вот нет татуировок. И он не Питер покорять приехал, а Оксимирону в глаза посмотреть. Насмотрелся.       — Хули взгрустнула, Сонечка?       А эту девку как звали?       Славе, в принципе, плевать уже, че у него там между ребер болит. Болит давно, однотонно, как кардиограмма, и ничего страшного, если вот так иногда сбивается и чешется. Ну заболело. Ну сильнее. Ну да, от любви большой, чи-и-истой и родной. Ну и что?       Ну потрахал Мирон Федоров опять кого-то. Ну не скрывает. Ну. И. Хули. С этого?       Сонечка не взгрустнула. Сонечка смотрит вот в глаза жидовские и коровьи и даже не думает, «как умудрилась». Было и было.       — Вкусовщина. — Слава слова не выплевывает, а на языке томит. Кисленько.       Наплевался уже, спасибо. Не в первый и не в последний Мирон хуй забивает на то, чтоб хоть как-то свою филеху прикрыть. Это как сейчас называется у фемок? Свободные отношения? Или «Слава КПСС, ну ты и тряпка, блять, он тебя ни в хуй не ставит, а ты все возвращаешься и разрешаешь возвращаться». Светлыми чувствами апеллируешь. Е-б-л-а-н. Славочка его бывших телок ядом травил каждый раз. Говнял грязно и паршиво. Как будто это они виноваты, что члену Окси в штанишках неуютно и скучно.       — Получше Саши Дискотеки. — Федоров простынь с бедер стаскивает и за трусами к краю кровати тянется.       — Это с какой стороны посмотреть.       Саша Дискотека, может, и не куколка. Но и с женатиками не еблась.       Федоров в засосах весь с ног до головы — все Славины. Вот научился бы нормально прикрываться, вот отрицал бы грамотно, что налево ходит, ничего и не разобрал бы никто. А тут, посмотрите, блять, — не разрешает спинку сутулую царапать, неженка, и в шею вгрызаться — аристократ. Сонечка, это твоя прерогатива. А в остальное не лезь и не морозь.       — Мирон, ради интереса вот. — Славочка сигу вонючую закуривает и на подоконник садится, чтоб подальше быть. Взгляд от дядьки не отводит и улыбается. Катушки все-таки летят. — Вряд ли ты фанаток ебешь ведь. Это ж не по-христиански. Желтуха тебя скушает за такое. Ты ж наверняка кисок посторонних трахаешь.       — Допустим. — Федоров смотрит настороженно, потому что Славочке взять и уебать — два раза плюнуть. А синяки на ебале потом Жене объяснять — заебешься.       — Чем ты их вот соблазняешь? Ебалом не вышел. Язык подвешен, но ты бесявый чсвшный петух. Говоришь вот им что, когда в глаза смотришь? — Затягивается три раза сразу и выдыхает в белоснежный потолок, чтоб он уже пожелтел к чертям собачьим. — «У тебя глаза красивые»? Или: «Ты особенная»? А с утра вот что? В те разы, когда я не прихожу. Просыпаетесь вместе, чаечком похмеляетесь. Суши жрете. Она вот, девочка, свои шмоточки собирает и к двери идет. Мирон, что ты в этот момент делаешь? Трахаешь ее на прощанье? Или просишь: «Кис, не уходи, пожалуйста»?       Федоров внутри себя вот это школьное «набить ебало» старается в кулаке держать. Смотрит-смотрит-смотрит, как Машнов сигу об пол тушит кроссовками (дядь, у тебя денег — хоть жопой жуй, разберешься с проблемой). Улыбаться че-то не хочется. Слава не бешеный стоит, не на срыве, агрессией и не пахнет. Стоит и спрашивает: киски вкуснее после того, как мне в жилетку проплачешься? Не одиноко становится, когда они уходят? Или всегда одиноко, когда меня нет?       Да, Мироша умнее Славочки. Все это знают. Опыт всех на место давно поставил. Но уметь вот так, не прямыми словами на слезки пробивать — другая тема.       — Ты чего так завелся? Как будто в первый раз.       — Да нихуя, Мирош. Тебе вот дай шанс в душу глянуть — ты на корню все обоссываешь. — Бычок в окно летит и там, внизу, на дорогущую брусчатку приземляется. — В пизду иди, короче. Хватит.       — Слав, ну…       «Ну не то чтобы я умоляю». Мирон не из этих.       — Не-не, Федоров. Правда. Не для нас этот городок. — Лезет в карман за колечком и на тумбу из белого дерева кладет. — В ломбард сдай, когда тяжелые времена будут.       Слава дверью хлопает, но не с психа, а просто потому что огромный, неловкий синий кит, а под эмоциями — так вообще пространственной координации пизда. А Федоров на колечко смотрит: маленькое, серебряное. Больше, чем безымянный палец. Намеренно. Это скорее «личный подарок со смыслом», чем обручалка, Машнов же не ебнутый. Смешной, сука. Колечко решил подарить. Дите малое.