Человеческая натура

      Милая девочка Саша (как поют те, кого нельзя называть, земля им некоторым пухом) — в ярко-красных стрингах из эконом-маркета. У неё небольшая задница, некрасиво — петербуржец, читай: неэстетично — торчат тазобедренные кости и рёбра с ключицами. Сиськи тоже маленькие и чуть обвислые, не как у Марьяны Ро. Она улыбается Славе и пьёт пиво, стоя перед ним вот такой голой. Со своими сиськами и красными стрингами. Ну не сказать, что идеал красоты. Мирон бы такую вряд ли стал трахать. Хотя, мало ли. Хуй знает, как звали бывшую телку Техника.       У девочки ебало на три целых и две десятых из пяти. Прыщей нет, кожа гладкая, но глаза маленькие и… ну, в принципе, не финалистка «Мисс Россия». Средняя из среднего. Славочкин уровень. И — Саша. Мирон бы — не трахул. Слава ее ебет от души. От подгнившей и потрепанной, но и девочка не А-класса, так что где родились, там и пригодились. Ему с Сашенькой ебаться не очень, конечно, но так доктор прописал.       Сашенька пиво допивает в несколько глотков — мама бы тобой гордилась, солнышко, — и ее впалый живот приобретает форму живота здорового человека. Она тяжело выдыхает и смотрит чуть мутными глазами в Славины. И улыбается, блять.       Слава кивает: окей, давай ещё раз. На ее месте он бы тоже со звездой на всю жизнь натрахался. Так было когда-то с Мироном. Теперь вот Сашенька обсасывает его хуй и удобно устраивается на Славиной роже. Потом как-нибудь в твитер дропнет, что посидела на лице у Гнойного — охуенно. А Слава ее ебет, в глаза смотрит голубые и думает: ну и где прикол-то? Ну вот он, со своим дружком в ее подружке, вот входит-выходит, все как надо, как прописано, вот кончает, вот она идёт за своей сумкой в соседнюю комнату, вот собирается уходить. А кайфы где? Он ее пока ебет думает: ну вот сейчас, ну вот, почти… А потом: вот бы Фёдорову на лицо кончить. Прям всего нахуй залить и сфоткать. У него-то в волосах ничего не запутается. Фёдоров не будет ныть, что сперма хуево с корней отмывается. Да, Фёдоров та ещё сука. Но таких шалав — поискать. Эта и рядом не стояла.       От мыслей сексуальных во время ебли хочется член вытащить, об майку протереть и напиться до блевотины. А че тогда Еврейка такая довольная ходит?       «Прикола» — кот наплакал. Рука уже тянется к МДМАшкам припрятанным под подушкой, но дядька сам себя обламывает: доктор Сугубо-Для-Мажоров попросил потерпеть с кислыми продуктами хотя бы месяцев десять. Слава в лучших манерах телки делит на три. Три — не сложно. В конце концов, со дня на день объебется по традиции и как надо. С Андреем, Михой и Ванечкой. Букера позовут. Запланируют епихи, каверы, попиздят за культуру и сиськи девочки Сашеньки. Замай спросит: че, опять Саша? Слава скажет: да, дядь, так получилось. Удивительное совпадение.       Саша трахается с ним, пакует вещи, и только в первый раз мялась «вернусь-не вернусь». А теперь она собирает шмотки медленно, не боится оставить что-то в квартире — все равно же Слава Гнойный позвонит. Дрянь ебучая.       Славу изнутри говно сжирает: ну нихуя же прикольного, от Саши — тошнит, блин, чувствует себя сукой потрёпанной. И типа: твою мать, да я ж свободный. А все равно: иди отсюда, шалава, блять. Мат прется через слово, И ХУЙ С НИМ. Славочка напивается вискарем чистым и паленым в одну морду толстую. Говно ничего не сдерживает, и оно льётся ручьев и поносом: какой же ты пидор, Мироняныч, какая же ты крыса ебучая. Ну вот чего тебе, курва, не хватало?       Саша к нему и завтра приедет. И потом, и ещё. Здорово, конечно, она не прикольная, но она хотя бы рядом есть. Не корчит из себя ничего. Есть и есть. Говорит: я с тобой ебусь, потому что ты мне позволил с собой ебаться. Позволит другой — к нему свалю. И ничего не обещает, надежд не даёт и лишнего не пиздит.       Мироняныч, поучись у питерской винишкотян манерам, а то хуй сосете вы одинаково, а строишь ты из себя гораздо больше.       Славочка сам решил, что пошёл ты, Мирон, нахуй. Не Оксимирон, не Окси, не Фёдоров, а ты, Мирон, — иди в пизду. Смысла от тебя нет, одно говно за шиворот наваливаешь. И прикольно, конечно, главное — правильно, что Мирон не звонит. Через всю свою эгоцентричность и нарциссизм не звонит. И хуево, сука, что есть другая сторона.       Когда Сашечка, мурка, уходит, Слава даже позы не меняет. Пялится глазами в телек пустыми, ни огонька, ни искорки. Там, по Домашнему, крутят какие-то суды очередные, потом про врачей — хуйня, но хоть что-то. Даже заснуть не получается. Мысли только вокруг МДМАшки.       А потом в дверь звонят, и зря Слава не объебался и не заснул, наверное.       Сердечко всё-таки разбито. Славочка только сейчас понимает — да, все-таки разъебалось. Скулится там, сучка, воется, рвётся, когда после Саши Мирон перед глазами. Типа: куда не беги, все равно Сансара. Прибегаешь к Фёдорову.       Вообще, если честно, встряска хорошая. Саша только-только съебалась, в хате ещё пахнет ее сигаретами с двумя кнопками, он ее ебал меньше часа назад, а сейчас перед ним Мирон Фёдоров — в перспективе — расстроенный. Славочка думал, что быть по это сторону ситуации легче. Быть безответственным мудаебом и хуйлом. Но Мирон смотрит, и на душе неспокойно. Понимание накатывает: Славочка, дорогой, тебе сердце разбили! Неожиданно, что оно есть, правда?       Фёдоров не разбитый и не раздавленный, а даже если и да, там хуй разберёшь. Стоит как обычно: джинсы, куртка и рибоки. Но теперь уже не на площадке, не на стадионе и не на Невском, а тут, в пизде, можно красиво придумать и сказать «обивает порожки (уебищной) двухэтажки на окраине». Смотрит как обычно, глаза свои сраные не прячет и не стесняется. Один славочка за всех в ответе и за двоих ушами горит.       — Слав, как погодка?       Ебаная, Мирон. Такая же, как и всегда. Мы в Питере, а не Москве. До Московского ЦСКА АРЕНА мне ещё сосать и сосать тебе.       И что Мирон такой спокойный — в обиду, если честно. Слава вот каждый раз вроде и не замечает, а все равно разбивается. От девок, от наркоты, от колечка, блять.       Славе хочется Мирону как Саше Дискотеке рассказать все, что на душе лежит. Что колечко — Мирон, я врубился, у нас с тобой не складывается, потому что не только ты проебался. Ты с шалавами, потому что со мной не поговорить, не поговорить, потому что я под марочками. Вот, держи константу. Мне нельзя вот юзать, я чистый, смотри. Ни трава, ни соли и ни крокодил. Смотрю зрачками чистыми, а ты все равно шлюху на хую вертишь. Сучку свою.       ЗДОРОВО, если в этот раз не меня.       И вот — порвали. Развалились, епта. Как совок на республики. Слава его — ни в инсте, ни в твиттере и ни в треках. А Мирон — вот он. Глазами: «Отъебу как отстираю».       — Ты здесь какими судьбами? Олимпийский в другой стороне.       Мирон не фыркает, не хмыкает, не ёрничает. Смотрит сразу резко, потому что Слава за порог не пускает. Как от черта солью отгородился.       — Обиделся? — Брови светлые к носу сводит. Смотрит светлыми, а у Славы вот сердце разбито, но тихо, истерики (стандартненько) перетерпелись, на Мирона только усталость осталась — тоже по-традиции.       — Да на что мне обижаться? — И улыбается.       У Славы, так-то, все заебись. С Андрюхой треки клепает как в старые-добрые, с Сашей угорает подбуханый над ситкомами по СТС — уже родной сердцу канал, помним-скорбим. Сердце разбитое — ну, а у кого оно целое? Все через это проходили. Может быть, не через Оксимирона, но через долбоеба-мудака — точно. У Славы все по полочкам, все по порядковым номерам, и Мирон в эти номера чтоб лицом к лицу не вписывается. Вписывается причиной, но не вот так — на пороге квартиры, хуй пойми какой и с разговорами.       Славочке уже хоть за голову хвататься: ну сколько можно, дядь? Я точку поставил. Все понятно сказал. А ты снова пришёл и глаза мозолишь. Ради чего? Думаешь, мало говна мне сделал? Да нормально ты сделал, на два лирических высера Валентина Дядьки хватит.       — Раньше ж находил. — Фёдоров плечами жмёт и за голову ему заглядывает. — В квартиру пустишь?       — Хули тебе тут делать?       Невкусное это ваше «разбитое сердце». Не вкусное, понятно? Горчит, блять, кислит, как блевотина свежая. С желчью и желудочным соком. Проебаное в трипах «я тебя люблю» намного вкуснее.       Слава, блять, крутил, крутил, крутил это в голове. Сколько раз они вообще говорили за чувства? Не односторонне, а трезво, в глаза друг другу, без ужимок. Типа, да, для мужика стремно сопли на кулак наматывать, но это ж все показушное, Слава всегда своим телкам говорил такое, и трезвый, и не трезвый, и сонный, и во время ебли — главное, чтоб не при всех. А с Мироном — тут же вроде все серьезнее, так как кого хуя-то?       — Слав, не выебывайся.       «Слава» вместе с блевотиной на языке проглатывает «с какого хуя я не должен выебываться? Че, зай, НЕ ЗАСЛУЖИЛ?»       — Поговорить надо.       — Пиши Андрюхе, Окси. Ему бабки с моих концертов не с нихуя отходят.       — Бля, Слав, о личном.       — Нет личного больше, Мирон. — Только сейчас смотрит в глаза эти поганые. — С тобой — нет. Никогда больше, блять. У меня с Сашкой личное. С Андрюхой. С ребятами с Хобары. А ты от меня отъебись.       Славочка простую истину эту вывел, когда засыпал рядом с похрапывающей Сашечкой. Потолок перед глазами плыл вертолетами, а Слава думал-думал и понял: не получается у них. Ни знакомыми, ни товарищами, не любовниками. Все рушится, как будто из говна и палок сделано. Они просто не друг для друга. И дело тут не в «любви» этой, взяло и вот так получилось, карты не так легли. Они никогда друг другу никем не станут. Надо было это, конечно, раньше понять, а не когда сердце впору выплевывать.       Счастье любить и быть любимым. Ощущение свободы от того, что ты раскрываешь себя. Кайф от следования своим инстинктам. Слава ничего этого не знает с Фёдоровым. Инстинкты только одно орут: Славочка, дорогой наш долбоеб, сожги уже нахуй эти мосты и обоссы, больше они ничего не стоят. А сердечко тянется, ноется, но оно всегда слабое на передок быЛо.       — Ведёшь себя, как дитё. Я всегда других ебал. До тебя, с тобой и после тебя тоже ебать буду. Ты это знал. У нас все нормально было. — Мирон хватается пальцами за косяк двери, сжимая его до побелевших костяшек. Глаза сразу злые, агрессивные — такого от взрослого дядьки редко добьёшься. — Хули теперь не так?       — Да я вспомнил, как мне мама в детстве говорила блядям не доверять. — Слава чешет подбородок дрожащими руками. — А отношения без доверия, Мирош, не получаются.       — Так у нас отношения? — Фёдоров голос на две тональности поднимает и улыбается широко пиздец. Весь как фейерверк вспыхивает за секунду одну. — А мне казалось, что я просто ебу свою очередную навязчивую фанатку.       Слава тоже улыбается. Вот это — супер. Заебись. Охуенно просто. Вот, за что он эту падлу и полюбил — такую сучку днём с огнём не сыщешь.       — Как там твой пёс ручной поёт? Слово красит поступок, Фёдоров.       Фёдоров хуеет, и это видно. Тоже скалится. Только не радостно, а понимающе. Хуй ты уделаешь Сонечку, Оксан. Она жизнь тоже прохавала. Убирает с косяка руку и отходит на пару шагов назад.       — Пошёл ты нахуй, Слава СТС.       Слава смеётся и дверь закрывает.