Сирень

      Все знакомые Гоголя должны были давно уяснить — Николай Васильевич званые вечера не любил. Особой ненависти, конечно, не испытывал, но и в восторге не был от всего этого яркого, шумного и суматошного недоразумения. Дело было в том, что в просторных помещениях, где обычно устраивались сии мероприятия, где мелькало так много лиц, пышных платьев и костюмов, Николаю становилось дурно. Обычно он и полчаса не выдерживал, все рвался на улицу — якобы посмотреть сад или просто «прогуляться», но на самом деле, чтобы избежать очередного обморока. Тем не менее на суаре его приглашали, пусть и не так часто, как других дворян, любивших званые вечера. Николай так не мог. Не мог бесконечно терпеть шум и гомон, яркость свечей, обязательно располагавшихся под потолком на какой-нибудь помпезной люстре и в медных стенных подсвечниках, не мог вдыхать тяжелый запах парфюма, которым на балу в обязательном порядке были надушены все представительницы слабого пола.       В этот вечер, например, Николай совсем не хотел идти, но его приятель, господин В. — по натуре своей человек, любивший разгуляться, — очень настоял на посещении Николаем этого вечера. По его словам, хозяйка поместья, в котором на сей раз устраивался вечер — Елизавета Андреевна Данишевская — всенепременно хотела видеть у себя Гоголя. Ах, ей так нравились его стихи! Писатель никак не мог отказать молодой графине и, поборов всю свою неприязнь к светским мероприятиям, отправился в поместье Данишевских.

***

      Не успел Гоголь войти в зал, не успел пожать руки всем своим знакомым, не успел ослепнуть от света, исходившего от уже упомянутой ранее люстры, как к нему подлетела словно ангел в белоснежном пышном платье госпожа Данишевская, державшая за руку своего мужа.       — Николай Васильевич, как чудесно, что вы пришли сегодня! — воскликнула девушка, — я так вас ждала...       Алексей лишь кивнул, бросил скупое приветствие и пожелание хорошего вечера, тут же извинился и отошел к группе молодых юнкеров, столпившихся у колонны и что-то живо обсуждающих.       Лиза с Николаем остались стоять посреди зала, причем последняя не уставала повторять, как рада тому, что Николай Васильевич посетил их сегодня. Сам Николай Васильевич беспомощно метался взглядом по кучкам гостей, тщетно стараясь найти кого-то знакомого, так как к тому времени приятель его куда-то спешно ретировался, оставив Гоголя с Данишевской наедине. Николай только надеялся, что танцы начнутся не скоро, и он успеет еще уйти «на воздух» или «посмотреть сад».       — Ваши стихи прекрасны! Я читаю и перечитываю их каждый день! Скажите, скоро ли выйдет новый ваш сборник? — Лиза вся трепетала, заглядывая Гоголю в глаза. Она и правда напоминала ангела — светлая и будто светящаяся вся от счастья, с золотыми кудрями, убранными в аккуратную прическу, с ласковым взглядом бледно-голубых глаз.       — Я боюсь, что не скоро, знаете… — Николай рассматривал внимательнее каждого гостя, в голове прикидывая, мог ли хоть косвенно быть с ним знаком. И вдруг взгляд его встретился со смеющимися карими глазами. Их обладателем оказался господин лет сорока пяти, одет он был в черный фрак, на шее красовался красный атласный платок. Он с интересом разглядывал самого Гоголя, отвлекшись от беседы с каким-то господином в малиновом сюртуке. Малиновый сюртук что-то весьма яро пытался ему втолковать, размахивая при этом рукой с бокалом вина так, что содержимое бокала в скором времени могло оказаться на чьем-нибудь пиджаке или платье.       — Николай? Николай Васильевич, вы меня слышите? — Лиза легонько трясла Гоголя за плечо, обеспокоенно заглядывая в глаза.       — Да, да, — он поспешно повернулся к Данишевской, вновь втягиваясь в неловкую беседу, — вы говорили, Алексей знает здесь всех.       — Ну конечно! Лично каждого. Неужели вам понравилась какая-нибудь барышня? — Лиза лукаво улыбнулась.       «Не совсем барышня», — пронеслось в мыслях у Николая.       — О, Гоголь, вот вы где! — господин В. подскочил к писателю с таким видом, будто это сам Николай Васильевич совсем недавно беспардонно скрылся от него в толпе гостей. Писатель только пожал плечами и уже невольно повернул голову в сторону господина в красном шарфе. В. проследил за его взглядом, хмыкнул и, понизив голос, сказал:       — А это, друг мой, самый лучший следователь Петербурга — Яков Гуро.       Гоголь с некоторым испугом воззрился на своего друга.       — Могу познакомить вас, — заговорщически подмигнул тот.       — Да не сто… — но В. уже утаскивал Гоголя в противоположную от Лизы сторону. Николай только успел кинуть извиняющийся взгляд на Данишевскую.       — Яков Петрович, хочу познакомить вас со своим другом, Николаем Васильевичем Гоголем. Николай у нас совершенно чудесный писатель, — представил Николая мужчина.       Гоголь между тем смотрел и смотрел в эти темные глаза, не мог наглядеться, словно тонул в них, никак не мог прийти в себя.       — … уверен, каждая барышня здесь нет-нет да и прочтет его стихотворение или поэму, — продолжал разглагольствовать его приятель.       — Очень приятно, меня зовут Яков Петрович Гуро, — бесцеремонно прервал поток речи следователь, — уверен, мы с господином Гоголем подружимся.       Николай, не разрывая зрительного контакта, почти на автомате ухватился за протянутую ладонь. Рукопожатие длилось чуть дольше положенного, но Гоголь и на это не обратил внимания, всецело поглощенный глазами-омутами. Это казалось уже неприличным, но Гуро не замечал и этого (или делал вид, что не замечал), только улыбка играла на его тонких губах, и в глазах отражалось пламя свечей. Все происходящее казалось Гоголю таким нереальным.       — Ну, что, дружище, видишь вон тех девушек неподалеку от господина Данишевского. Сдается мне, было бы неплохо, если бы мы поддержали беседу с ними, — В. так хлопнул Гоголя по плечу, что тот только набок не завалился. Николая утянули чуть ли не в самую гущу толпы, и он опять потерял взгляд вишневых глаз.       Компания, в которой оказался буквально через мгновение Гоголь, состояла из двух дам преклонного возраста, жеманно обсуждающих последнюю моду на шейные платки и шляпки, и двух девиц, которые едва завидев Николая Васильевича, бросились ему навстречу, щебеча что-то вроде «восхитительные стихи» и «героиней вашей поэмы хочет стать каждая девушка!».       Вокруг мельтешило столько народу, свет ярко бил в глаза, тяжелый аромат парфюма одной из девиц давил на легкие. Становилось невыносимо душно и дурно, и Николай ежесекундно поправлял ворот рубашки, под конец даже судорожно ослабил галстук, но ничего не помогало, точнее, помочь могло только одно, но сейчас это был не выход, потому как Николай уже терял сознание.       Он слышал испуганные визги девушек, затем тихий вкрадчивый голос, вежливо попросивший всех расступиться, чувствовал сильные руки, когда Гоголя под удивленные и неодобрительные хмыканья гостей обняли за плечи, подхватили под колени, подняли и понесли куда-то. «На свежий воздух», — трепыхнулась в голове вялая мысль. Он устало откинул голову на чужое плечо.       Шум торжества постепенно утихал, ему на смену пришло стрекотание цикад. А еще в нос ударил запах сирени — сладкий, но не приторный. Николай вдыхал и вдыхал его полной грудью, уткнувшись лбом в воротник чужого фрака. Писателя осторожно опустили на лавочку, заботливо скрытую от посторонних глаз пышными кустами белой сирени.       — Вам уже лучше? — тихо осведомился незнакомец, опускаясь рядом, и Николай тотчас же поднял взгляд, узнавая в своем спасителе Якова Гуро.       — Вы? — чувствуя, что краснеет, прошептал Гоголь.       — Я, — обезоруживающе улыбнулся следователь. В темноте его глаза казались черными.       — Спасибо, мне уже лучше, — признался Николай.       Они сидели молча несколько минут, Гуро лениво пробегался взглядом по силуэту сада, а Гоголь сгорал от неуверенности и стыда, сидя рядом.       — Я ведь вам нравлюсь, — неожиданно нарушил тишину Яков Петрович.       — Я не вполне понимаю, о чем вы говорите, — господи, они знакомы едва ли больше получаса, как он вообще догадался?       — Да ну, до вас на меня никто так не смотрел.       — А как на вас обычно смотрят?       — С завистью, — хмыкнул Гуро, — с неодобрением, злостью, ненавистью. Знаете, люди разные бывают. Работа следователя не всегда благодарная.       — Понимаю, — кивнул Николай, всматриваясь в темный профиль Гуро.       — Хотите потанцевать?       — Что, прямо здесь? — сипло отозвался Гоголь.       — А что нам, собственно, мешает?       У писателя все чувства смешались, а потом будто выгорели — танцевать тут, в саду, да ещё с мужчиной — это ли не безумие? Если их кто-то заметит, произойдет весьма и весьма неприятный конфуз, и неизвестно еще, чем все это обернется. Все невеселые мысли отошли на второй план, когда Николай почувствовал чужую руку на своей талии, затем неуверенно сам положил ладонь Гуро на плечо. Тепло чувствовалось даже через несколько слоев ткани.       Они кружили по саду в медленном танце, плохо попадая в ритм доносящейся со стороны дома музыки, но, казалось, оба позабыли, что все еще приглашены на бал, что в любую минуту кто-то из гостей, решивший вдруг прогуляться, может увидеть их и бог знает что подумать. Вот только сейчас это перестало быть важным.       Николай скользил взглядом по аристократичным чертам лица напротив, не мог отвести глаз от тонких губ, изогнутых в ироничной полуулыбке.       Они остановились посреди сада, и Гуро смотрел на Гоголя с неприкрытой нежностью в вишнево-карих глазах. Смотрел так же, когда наклонялся к его лицу, и Николай только замер, затаив дыхание и боясь пошевелиться. И выдохнул только после того, как ощутил горячие и сухие губы на своих — его целовали, медленно и тягуче-сладко, пробовали на вкус, углубляя поцелуй. Николай тихо стонал в чужие губы, чувствовал, как все лицо и даже шею заливает румянец, но ничего не мог с этим поделать. Все казалось нереальным, таким ненастоящим, будто сон наяву.       Следователь обнял Николая за шею, касался большими пальцами его поалевших скул. Сделав несколько шагов назад, утянул за собой, в плен благоухающих кустов сирени, опустившись на скамейку, дернул Гоголя за лацканы пиджака, усаживая к себе на колени. Николай плотно сжал чужие бедра ногами. Поцелуи становились все беспорядочнее, Гоголь чувствовал, как Гуро расстегивает на нем рубашку, целует и оставляет укусы на его шее и груди. Чужая ладонь ненавязчиво ласкала его через штаны, но от этих почти невесомых прикосновений по всему телу разливалась приятная истома. Они ловили губами тихие стоны друг друга, когда Яков спешно расстегнул пуговицы на брюках Николая, проскальзывая рукой под нижнее белье. Хватило нескольких сильных движений, чтобы Николай выгнулся дугой на его коленях, хватая ртом воздух. Обессиливши, он упал в объятья следователя, утыкаясь носом тому в плечо и тяжело дыша.

***

      — Полно спать, барин! Уж полдень, — слышен недовольный голос Якима.       Николай открывает глаза и несколько секунд смотрит в потолок. Он лежит в своей постели, сквозь плотные шторы на окне пробиваются лучи солнца. Голова неимоверно раскалывается от боли, такое впечатление, что он пил весь вчерашний день.       — Во сколько я вчера вернулся? — бормочет Гоголь, плотнее укутываясь в одеяло.       — Вернулись? — хихикает Яким, — Да вы никуда и не уезжали, барин. Пили весь вечер, жгли свои книги и плакали.       — Что?! — Гоголя подбрасывает на постели, — то есть как это — не был? А как же бал, сирень и…       — Сирень, — тянет Яким по-доброму насмешливо, — вот уж вы напридумывали, Николай Васильевич.       Слуга выходит из комнаты, бормоча что-то себе под нос.       «Черт знает что!», — думает Гоголь, мигом поднимается с постели, наскоро умывается, приводит себя в порядок и, подхватив ящик с пером и бумагою, вылетает из дома.

***

      — Николай Васильевич! Вы пишите? — Ковлейский закатывает глаза, когда писарь очередной раз впадает в ступор.       — Да, да, пишу, — тараторит Гоголь, отмирая и хватаясь за перо.       Из коридора слышатся чьи-то шаги и бодрый голос. Через пару мгновений его обладатель оказывается в гостиной.       — Яков Петрович! — следователь чуть ли не кланяется вошедшему Гуро. Стоп. Время для Николая Васильевича в этот момент останавливается, дальнейшая беседа следователей слышится как сквозь толщу воды. Не может быть.       — …Это наш писарь, Гоголь, — доносится до ушей Николая обрывок фразы.       — Гоголь? — переспрашивает Яков Петрович, обжигая Николая взглядом, — Это что, фамилия такая?..