In my blood

      Рассвет плещется в кружке с чёрным чаем, малиновыми лучами расписывает белоснежные стенки, оседает подкожной лихорадкой после первого же глотка – и сердце в ознобе с грохотом стучит о перекладину из хрупких рёбер.       Питер топит – Мирон предсказуемо тонет.       Он чувствует, как медленно лёгкие наполняются обжигающим дымом, как угольки вкрапляются в разбитое четырехкамерное, как сизый пепел оседает на воспаленных стенках сознания – он уходит, оставив остывающий поцелуй на макушке и клеймящие алым отпечатки пальцев.       На кафельном полу со сбитой плиткой замирают тенью его стопы, Фёдоров разворачивается и натыкается на развалившийся внутренний мир напротив – Слава сбегает совсем как девчонка ровно в 4:08, когда сквозь стеклянные панорамные окна на него своими свинцовыми глаза глядит ебучий город-миллионник.       Карелин вроде как сильный, его привычная среда обитания – поле боя, но сбивать костяшки до крови в остановленном лифте и рычать на весь подъезд, по-волчьи выть беззвучным эхом на весь Питер становится впаянной под кожу привычкой, присвоенной им.       Слава – смертельный, он мальчик-биологическое оружие, то, что точно его, Мирона, убьёт – уже – улыбается привычно так, что в голове лопаются и перегорают всё клапаны и предохранители – хочется до потресканных кровоточащих губ и скользящих по изгибам шеи дрожащих ледяных пальцев, хочется домой – хочется к нему.       И когда Мирон на интервью отчеканивает, что сердце его не занято — чувствует только подреберный пожар, опаляющий кости, доводя кровь до точки кипения, скидывает ему всего лишь одно сообщение:

«приезжай, пожалуйста».

      И Слава предсказуемо не приходит – Фёдоров сидит в тишине и в укутывающем мраке коридора, вцепившись сбитыми до костей пальцами в колени – черепной каркас лопается на части, когда дверь тихо скрипит.       Он мокрый и смытый проливными дождями со всех карт мира стоит в его квартире и шумно дышит, пытаясь успокоить задыхающийся орган с аортой.       — Я ненавижу тебя, Миро, – на выдохе, прямо в иссиня-черные глаза, сжигая сетчатку, впечатываясь под кожу запахом хвои и промозглой осени, укладывает влажную макушку к нему на колени и смотрит-смотрит-смотрит – пиздец.       И Мирон видит, что наделал, видит, как привязал к себе ржавыми, впивающими под кожу цепями, видит, как сломал – красиво, напрочь, размашисто так, не жалея совсем. Он с пулей в четырехкамерном содрагается от его прикосновений по выпирающим ребрам, пока он ржавые клинки вгоняет ему между потрескавшихся позвоночных дисков – дыши, ну что же ты, Слав, дыши.       Слава – ебучий квест, который ему никогда не пройти, он его собственнические лиловые следы носит, как медальон, под одеждой скрывая от чужих глаз, потому что только его, потому что Карелин – преддверие осенних бурь, пробирающий до костей ледяной свистящий ветер, дождь, бьющий в окно квартир.       Он – штормовой, дикий.       Про них не знает никто – только цветочный магазин за углом запомнит их хохочущими и жадно целующимися, прощающимися и встречающимися – запомнит их случайные касания подушечками пальцев и горячий шёпот опьяненными губами. И Мирон дышит через него – по-другому никак, не получается, забывается простой механизм вдох-выдох, в голове мелькают бесконечным репитом глаза с золотистыми звездочками на расплывающеся радужке, выбитыми на сетчатке криво-наискось, отпечатывается на внутренней стороне сетчатки неоновым красным – нельзя.       Слава разваливается прямо здесь, у него на коленках, смотрит пронизывающе-прошивающе, Фёдоров оставляет на уголке губ дрожащий остывающий поцелуй и гладит по прилипшим ко лбу прядям, шепча в леденящую пустоту комнат «прости».       Мирон, честное слово, хочет освободить его – выкинуть этого сломанного, грязного, пыльного, задушенного последним едким дымом его сигарет – содрать приклеенную намертво им же кожу и увидеть прекрасного, нового, живого – того самого его Славу.       Но не может – он без него уже не умеет, он не помнит, как это – быть счастливым, выцеловывать родинки на плечах, обнимать со спины, носом вести по изгибам шеи, подставлять щеки под персиковые мазки солнца.       У него блядская пустота посреди груди – болит, ноет, колется – грусть осела из печальных окон прямо на плечи, от него несет колючим ветром и запаянной в сердце зависимостью, перекроенным сознанием и перманентным теплом, спрятанным за солнечным сплетением.       Он уходит в 4:08 – в граненных стаканах плещется очевидная депрессия.