Прости!

— …Прости, — неуверенно протягивает художник. Слово кажется инородным, растворяя тишину опустевшей студии. Занятия давно закончились, и Марк с Натаниэлем решили поработать над очередной историей. — Ты о чем? — Тогда, — он мнется, нервно щелкает кнопкой механического карандаша, будто не в силах подобрать нужную фразу. Наконец, выдохнув, он решается. — Я повел себя как дурак. Вбил себе в голову, что тот дневник на самом деле написала ЛедиБаг, а потом увидел тебя и… Какое-то время Марк просто молчит, скользя взглядом по строчкам черновика нового сценария, который только что накидал. Но буквы и строки кажутся нагромождением непонятных символов, словно те написаны на неземном языке. Неужели друг сам того не осознавая, только что похвалил его? К щекам тут же поднялась волна жара. — Н-ничего страшного! — Марк попытался скрыть смущение, рассмеявшись. Теперь горели не только щеки, но и уши, и, проглотив комок, подкативший к горлу, он схватился за ближайший набросок, как утопающий за соломинку. Лишь бы не заметил… — Что это за место? Не помню, чтобы в сценарии это было, — с наигранным интересом проговорил писатель. На его счастье Натаниэль тут же отреагировал. — Это… Лувр? Мне показалось, что неплохо будет использовать его… для фона, — художник пожал плечами и, едва встретившись с Марком взглядом, тут же отвернулся. Неужели смутился? — Похоже тебе там нравится, — с улыбкой сказал Марк, перебирая страницы сценария. — М-может быть. — Там красиво, — кажется, ему наконец удалось успокоиться. Он протянул лист с текстом другу. — Как на счёт того, чтобы поработать над вот этой сценой?

***

— Прости! — Марк неловко одергивает края толстовки, отходя в сторону. За последние пару месяцев вот такие ситуации происходили постоянно — они сталкивались в переполненных коридорах, в дороге, а один раз даже проехали несколько автобусных остановок почти вплотную прижатыми друг к другу, настолько много было народу. — Перестань, ничего же не произошло, — художник подтянул наплечную сумку за ремешок. — Не хочешь сегодня к нам? Маринетт проговорилась о твоем новом рассказе. — Моём… — вот блин, а обещала держать всё в тайне! — …т-там ничего особенного, правда. — Да брось, — Натаниэль скрестил руки на груди. — Ты всегда так говоришь, а потом твоими историями зачитывается весь класс. Марк тут же зарделся, крепче прижав к груди широкую тетрадь. Уже не в первый раз после подобных слов ему хотелось провалиться сквозь землю, или убежать на другой конец материка. Потому что брошенные невзначай комплименты заставляли что-то в груди трепетать, а язык тут же становился ватным, и все нужные слова исчезали из головы. Да и сейчас сил хватает лишь на то, чтобы кивнуть. — Тогда до скорого! — весело бросил Натаниэль, разворачиваясь под звук звонка. — Но в следующий раз, хочу быть первым, кто прочтет! — Д-да… — тихо проговорил Марк, до конца не веря в то, что только что услышал.

***

— Прости! Парк утонул в вечернем полумраке, теплый ветер ласкал одернутую рыженцой листву. И это слово — уже привычное — сейчас кажется приговором. Росчерком, которым он только что уничтожил дружбу, что связывала их почти год. Если бы только словом… Если бы он не был полным идиотом, что набрался храбрости, и пригласил лучшего друга в парк. Если бы не начал нести ему всякую чушь, про то, что тот уже давно ему нравится и так как с ним — так хорошо и по-настоящему — он не чувствовал себя ни с кем до этого. И самое страшное — если бы он, как полный дурак, не решил идти до конца, и не поцеловал… тогда всё было бы иначе. Сейчас же Натаниэль смотрел на него, широко распахнув глаза, и молчал. Что же он наделал. — П-прости… — Марк, едва не запнувшись, отступил назад. — Я… я сам не знаю, что на меня нашло. Ложь. Он уже давно мечтал об этом, лелеял десятки планов и сценариев, как подойдет, как скажет, что именно сделает. И раз за разом уничтожал их в глубинах собственного разума, так и не воплотив в реальности ни один из них. Но чувство, обжигающее и нежное одновременно, не давало покоя слишком долго, так, что терпеть не было сил. Что ж, кажется с ним покончено. Он опять остался один, и все — благодаря собственному эгоизму и глупости, лишь потому, что поверил, что друг его не только поймет, но и примет. Какой же он идиот! Дыхание перехватило, глаза застилали слезы, он развернулся было, чтобы убежать, но внезапно лоб пронзила вспышка боли, Марк понял, что заваливается назад. Только вот он не упал — в последний момент его кто-то подхватил, прижав в итоге спиной к себе. — Ты что, совсем… очень больно? — встревожено проговорил Натаниэль, прямо над ухом. — Что? Ч-что происходит? — Марк здорово растерялся, когда друг помог ему встать. Он что, только что врезался в дерево? И ещё больше, когда тот положил руки ему на плечи и уверенно заглянул в глаза. — Ты в порядке? Сильно приложился? — он погладил большим пальцем кожу на лбу, присматриваясь. — Синяк будет. — Я… всё… — всё совсем не в порядке, ведь даже от такого невинного прикосновения в груди все трепещет. — Н-ничего. И вправду — ничего. Наверное, друг принял всё за шутку. Ну, тем лучше, а проклятое, не давшее плоды чувство он попробует задушить в глубине собственного сердца. Пускай раньше не получалось, ради их дружбы он постарается. — Знаешь, это все… — договорить ему не удается, потому что губ касается что-то мягкое и теплое. Внезапно совсем рядом — красивые бирюзовые глаза, на цвет которых он заглядывался, когда Натаниэль этого не видел. Должно быть, он слишком сильно приложился, такого не может быть! Не может его чувство оказаться ответным, а все эти невероятно приятные ощущения — чужого теплого дыхания, что опаляет лицо, прикосновения губ, нежных и мягких — наверняка лишь галлюцинация. Но стоит моргнуть, и иллюзия не рассеивается, а длится, и длится, и длится. Отстраняются они много позже, по-дурацки столкнувшись носами в самом конце, и глупо после этого рассмеявшись. — Прости. Так ты что, не против? — неуверенно спрашивет Марк, в голове пусто от чувства эйфории. — Похоже, что я против? — Натаниэль тянется к нему, и быстро целует в щёку. — Только, пожалуйста, перестань извиняться. — Прос… — кажется, друг нашел новый способ заставить его замолчать, на этот раз, касаясь губ чуть более резко. Но не то, чтобы Марку это не нравилось. Даже наоборот. Может быть, извиняться теперь стоит почаще?