Комната чёрных нитей

       Капельки соленой воды стекали по мрачному лицу, очертывая щеки, падая на пол и растекаясь по плитке синего моря. Лезвие с помощью дрожащей руки приближалось к тонкому запястью, разрезая воздух над венами. Лиза скривилась, как и её отображение в зеркале, Лиза попыталась улыбнуться, отражение сделало тоже самое, Лиза сглотнула свой страх, но зеркало этого не видело. Говорили, все кто хотел, что она любить вряд-ли сможет, что такие, как она не смогут, говорили, что обречена, говорили, что это конец. Может те, кто не имели свою вторую половинку просто не хотели её, или они боялись пробовать её найти, может им и так хорошо было. Лиза не узнает, чего же она сможет выбрать в будущем из этих вариантов, ведь попросту не сможет, не признает того чего хочет, кого… Губы сжались, и вот наконец она решилась, но Лиззке помешали, помешал такой ненужный звонок в дверь. Елизавета уверена, что это возрастное или просто фальшивка мозга. Лиза утверждает себя в зеркале, что у неё нет другого выбора. Неред чувствует себя безащитной фарфоровой куклой, говоря себе об этом в зеркале, смотря как другая она мило улыбается на подобное заявление, мечтательно уходя в другой мир, покидая наш обычный. Эта бестолковая усталость не покидает уже третий день, и похоже не хочет уходить из её жизни. Русой хочется прекратить свое существование, ей хочется прекратить свои длинные разговоры с Даней, ей хочется прекратить улыбку до ушей, которая заставляет сбиться со счету уже в который раз за день, и Лиза прощает себя за это, но на долго ли? Пачкая свою дественную наивность, русая не понимает, когда этот рыжий начал ей сниться, когда этот мальчик стал её второй жизнью, её воздухом, её погибелью и спасением одновременно. Неред не знает, не знает когда это началось, когда желание держать за руку Кашина стало для неё нормой, когда её уже не смущает непристойные мысли в голове. Звук дверного звонка вывел из мыслей, настойчивый гость похоже не решался отступать, и Лиза была благодарна этому. Почему ты считаешь, что-то чувство, которое ты чувствуешь рядом с ним не настоящее? Неред слишком много чувствует, и это пугает, но все же она забывает и дальше кусает пухлые кровавые губы, лезвие падает из хрупких рук, и что-то медленно утекает из её мозга, то ли страх, то ли желание подохнуть? Лиза точно не уверена, но мало она волнуется из-за этого, зная, что уже слишком поздно что-то изменить. Она с опаской поднимает лезвие, орудие убийства русой непоседы и медленными движениеями делает надрезы. В дверь все еще стучат, казалось бы, кому-то, что ли захотелось пошутить, так по глупому, зачем? Скажи, ты бы могла чувствовать много рядом с ним, но стоишь и молча режишь себя? Неред была уверена в своих замыслах — они не пара, но что-то вечно медленно отговаривает, нельзя растраивать маму, нужно найти другого парня, выйти за него замуж и родить от него, мама точно будет рада, и наплевать, что ты его не любишь, просто не сможешь терпеть не нужно себя резать, маме будет плохо. Но Лиза не могла больше верить в подобное, и уже несколько ударов последовало по её щекам. Она уже и не знает во что верить, что правда, а что ложь. Мягкие тёплые губы, почти неощутимые, такие родные, что и не скажешь, что знала их вкус лишь раз, но этого достаточно для того, что бы точно знать, когда Даня улыбается внутри Елизаветы, что-то взрывается, и зарождается что-то новое, прекрасное, будто утопия, и Лиззка счастлива. Ты так уверена, что свободна? Лиза живёт и кажется ей этого вполне достаточно, вполне достаточно жить для себя, улыбаться издевкам других девушек — это по правде так омерзительно выглядит со стороны. Если быть точным, то русой было достаточно жить, она могла бы об этом дальше подумать, но жаль воздуха в легких категорически не хватало, жаль груную клетку сжимало аж до хруста костей, жаль тянуло блевать, жаль что не хватало воздуха и в глазах с каждым порезом все темнее ставала чернота. Лиза точно не хотела больше жить. ладно. зделай вздох и перестань врать. Лиза точно умирала из-за того, что не могла отпустить эту никчемную жизнь. Лизе точно не было больно. ладно, не пиздеть. Лизе было больно каждый раз, когда она вспоминала о всем этом дерме. Лиза точно не будет желеть о своей смерти. окей, она не желеет.

***

Неред проснулась в сраном месте для самоубийц — больнице, все намекало об этом: белые стены, старые, как само грязно-серо небо в Питере, запах медикаментов, который наполнял легкие горечью, пожелтевший от времени старый потолок, который кое-как держался под весом третьего этажа здания. Вся эта атмосфера жизни оставляла желать лучшего, как иронично. Лиза могла бы улыбнуться своему сравнению, но увы никак, больно давило в груди и моментально отпускало на время, вновь возврощаясь на несколь долбаных минут, можно посчитать по пальцам — целых одна. Неред могла представить любой исход событий, но только не спасение, она могла представить пустоту, которая наступает после смерти, горение в котле, изменение своего решения, но русая вовремя вспомнила о нем, забыв о завтрашнем дне, просто смерть с косой, но не это. Под ребрами, что-то громко захрустело и вылилось черной жижой. Лиза хочет сказать своим хриплым голосом: — спасите. Но вместо этого мычит от боли в попытках расклеить бледные губы. Лиза хочет довести себе, что осталось немножко, прожить несколько дней, может недель, а потом скончаться, или даже несколько минут, но вместо этого обжигает свое горло кислотой. Лиза хочет сказать тишине вокруг: — ненавижу. Но вместо этого, где-то в своем уголке своего пространства кричит себе: — мой блядский мальчик, я тебя люблю. т.и.ш.и.н.а. — то, что ты будешь слышать в своём сердце. л.ю.б.и.т. — слишком грязно для мозга, слишком пошло для сердца, слишком мерзко для души. В голову ударило негромкое равномерное, медленное пищание и русая закрыла глаза, собрав в себе все свои силы она сглотнула тот кисловатый привкус. Елизавета искала надежду в своем сне, который брал власть над её мутным сознанием, блядской блядью випивая из всего тела кровь, она давно мертва, уже давно как, но она позволяет в третий раз её убить. Дверь негромко отворилась и в палату тихими шагаму зашел молодой парень, он остановился у койки Лизи, сжимая белоснежную простынь покрасневшими от холода пальцами — единственное, что было здесь свежим. Лиза попыталась вновь открыть глаза — не получается, тяжело. Веки слишком тяжелые, жизнь слишком тяжелая, суицид слишком заманчив и еще куча отговорок. Она может, она боится больше всего увидеть Кашина, после того, что она натворила её врядли поцелуют в лобик и дадут шоколадку, но она пробует еще раз. — Ты понимаешь, что судьбой мы не должны быть вместе? — Его голос больно бьёт по органам, такой глубокий и расудительный, такой правый, и Лиза понимает — она живёт не в мире волшебства, а в обычном мире, можно сказать не справедливым, но есть всегда большое но. Лиза — это Лиза, которая никогда не изменится, и будет идти до конца в свой убеждениях, хоть они вовсе и не верны, даже слишком абсурдные, но это — Лиззка, которая давно сменила жительство из обычного мира на нереальный, а теперь в загробный. Её болотно- юзеленые глаза смотрят в его и не видят там злости, и русой это помогло успокоиться. — Мне наплевать на судьбу. — Глубокий вздох, — Я просто тебя люблю, и мне этого хватает… — Слова даются тяжело, Лиза прошептала холодными губами эти дорогоценые слова, которые не могла произности долгое время, медленно закрывая глаза, потихоньку начиная засыпать и проваливаться в сон: мягкий, успокаювающий, как наркотик самый чистый, сладкий и до жути бывает мрачным, но это нас ведь не волнует? А Данил молчал, не замечая, как на его руке мягко связано в крепкий узел красовалась длинная, чёрная нитка, которая связывала их руки с Лизой. Один цвет. Уже поздно, что-либо менять и Лиза получила, что хотела. Даня опустил голову налитую свинцом, и наконец заметил ту черноватую чертову нитку, которая тянулась к его Лизе, режа его и её запястья до крови и мяса, тогда сердце рыжего и остановилось в истоме. Даня, нагнувшись, руками берет за лицо русую, вглядиваясь в каждую черту этого личика, притягивает к себе, а потом целует. Проходит время и отпускает, а потом опять на несколько мимолётные секунд прикасается губами, в то время у Елизаветы щеки горели, это выглядело чертовски мило, если не знать всю правду. Данила закусывает нижнюю губу чуть ли не до крови, и закрыв лицо руками, пытается не заплакать, он сжимает кулаки, пытается держаться, но когда слышит, как писк прекращается кричит: — Врача! — Крикнул Кашин до срыва и боли в голосе, выбигая, как ошпаренный из палаты. Прости, герой погиб в конце повести, и это не изменить даже, если сильно захотеть — это конец. Дьявол не примет твою душу — слишком никчемна, черна, отвратительно пуста и забита всякой чушью по типу алкоголя и сигарет. Писк, еще, послений, прощай Лиза.