За что?

По одинокой узкой улочке ночного Лондона шёл юноша. Он привык бродить по городу в столь позднее время, улицы стали ему намного роднее собственного дома. Каждый раз, когда обстановка начинала отягощать его сознание, он срывался и уходил, не желая больше оставаться в стенах этого “ада”. Но этот раз был особенным. Парень знал, что покинул стены квартиры надолго, на десятки лет точно, а в мечтах – на всю жизнь. Он шёл, не замечая холодных капель дождя, стекающих по его лицу. Не слышал хлюпающих луж под его ногами. Он ступал медленно и уверенно, правда, совсем не зная верного направления. Мысли юноши были слишком далеко от настоящего времени, они остановились где-то пару часами ранее, когда он написал заветное письмо. Его трясло от осознания, что он сделал это зря. Но было уже поздно, назад пути нет … *** Со скрипом открыв дверь, в полутёмную комнату, освещаемую лишь тусклым светом маленького огонька свечи, вошла женщина. Она окинула оценивающим взглядом всё помещение и раздражённо усмехнулась. В чуть приоткрытое окно подул лёгкий ветерок, отчего жёлтый лист пергамента, покоящийся на письменном столе, слетел на пол. Нехотя, но поддавшись своему любопытству, дама наклонилась и подняла листок. Достав палочку из мантии, она произнесла “Люмос” и поднесла светящийся кончик к пергаменту. Сразу же проявились очертания букв, написанных тёмно-синими чернилами. Женщина провела по ним своими пальцами. “ Ещё не высохли”. Отодвинув стул, она томно опустилась на него и после недолгих колебаний, всё же решилась прочитать … “Рука тяжелеет, когда я хочу написать это святое слово “мама”, при мысли, что оно будет обращено к тебе. Даже не называя лиц, ты поймёшь, что это письмо для тебя. Не спеши обольщаться, я намерен рассказать тебе, какой отвратительной ты стала для меня за все эти годы, что я провёл с тобой под одной крышей. Знаешь, меня с ранних лет мучил один вопрос. Дни и ночи он покоился в моей голове и с каждым днём всё глубже оседал в моём сознании, он разрывал меня изнутри снова и снова. Я ложился спать и задавал его себе, я просыпался и первым, что приходило мне в голову, вновь был он. Каждый год на вокзале Кингс-кросс родители провожают своих детей, но в глазах заметно читается их расстройство, они не желают расставаться с ними. Да и на детских лицах порой видны слёзы, они ведь будут скучать. Для меня Хогвартс стал “убежищем”, я всегда наслаждался этой свободой, этим отсутствием тебя. Я впитывал каждую частицу счастья, чтобы вернувшись домой, смочь пережить лето. Бывало, будучи ещё в школе, я просыпался среди ночи, ибо во сне слышал твой ор, видел твои глаза. Ты стала моим самым худшим кошмаром, от которого я желал избавиться, хотел спастись. Я никогда не буду винить брата в том, что ему досталось хоть какое-то приятное внимание с твоей стороны, он не виноват в том, что наша мать чёрствая тварь. Сейчас ты ненавидишь меня больше, верно? Почему с самого детства ты ненавидишь меня? Зачем ты смотришь на меня всегда с презрением и отвращением? Чем я так плох? За что ты била меня каждый раз, как я попадался тебе на глаза не в нужное время. Ты помнишь детские слёзы, стекающие по щекам маленького мальчика, стекающие по моим щекам, в пять лет, в шесть? Мне всегда казалось, что ты наслаждалась минутами, когда я проклинал тебя в мыслях. Но ,неужели, ты ни разу не испытала ко мне материнскую любовь? Или ты не способна к этому? А, быть может, я не достоин? Я думаю, мне стоит поблагодарить тебя за всё. Ведь, лишь благодаря твоей ненависти я вырос собой. Я стал Сириусом Блэком, гриффиндорцем, у которого есть настоящие друзья. Но всё же… За что, мама? “ Письмо закончилось, но строчки его всё ещё слетали с уст женщины. Скупая слеза скатилась по её щеке. “Мама” “Но это было лишь мгновением, она быстро стёрла тыльной стороной руки, влажную дорожку, оставшуюся от её “человечности”. Она разорвала письмо на четыре части и сожгла его с помощью заклинания, после чего покинула эту комнату. После этой ночи на гобелене с семейным древом благороднейшего рода Блэков больше невозможно увидеть лицо Сириуса, сына Вальбурги.