Виноградная терпкость

Чуя любит дни, когда нужно собирать урожай: солнце светит ярко, играясь бликами по глянцевой поверхности виноградных листьев, очерчивая их острые неровные края, и припекает затылок и спину, а потом через пышные зелёные ряды проносится шелковисто-прохладный ветер, ласкающий разгорячённую кожу. Небо в эти дни восхитительно-голубое и настолько чистое, что нет ни единого намёка на облака, лишь чёрные росчерки пролетающих птиц нарушают эту идеальность да следы, оставляемые самолётами и похожие на молочную пенку, собирающуюся у краёв чашки. Виноградники Мори, в сравнении со старейшим словенским, небольшие, и на каждую изгородь, обвитую густо лозой, хватает одного-двух людей — Чуе, как правило, в напарники попадает молчаливая Гин, отвечающая всегда коротко и по существу, что, впрочем, обоих устраивает. Начинается сбор примерно в десять, хотя Мори своих работников ко времени не привязывает, да и в целом относится к ним лояльно, словно к друзьям, пришедшим помочь. Впрочем, такая линия поведения, вопреки опасливым ожиданиям, не даёт своевольничать, потому что каждый знает, что стоит хозяина виноградников разозлить, и ты останешься за калиткой его двора, словно отлучённый от церкви еретик. Чуя всегда выходит к автобусной остановке, когда свет встающего солнца ещё только красит серый небосвод и выбрасывает из-за дрожащей кромки горизонта первые лучи — виноградники находятся далеко за пределами даже их маленького городка, там, где воздух до дрожащей кристальности чистый, и автобус приезжает туда, на богом забытую остановку, полустёртым шрифтом значащуюся на маршрутах, как раз к девяти. Дальнейшая часть пути совершается пешим ходом, и пыль с песком летят из-под ног, мелкие камешки пробираются каким-то совершенно таинственным образом в обувь — Чуя любит даже это и идёт, запрокинув голову, жмурясь, когда солнечные зайчики скачут по лицу, целуя щёки, и оставляют на них бледный узор веснушек. Волосы у него непослушные, вечно выбивающиеся из объятий резинки, когда юноша собирает их в высокий хвост; тонкие медные завитки остаются у висков и на затылке по линии роста волос — мать говорила всегда, что придаёт это Чуе очаровательности, потому он и бесится такому неповиновению со стороны собственного тела. Волоски выбиваются даже из-под белоснежной косынки, которую Чуя неизменно повязывает во время работы, однако он мирится с этим к середине дня — сосредоточенность на своём деле не оставляет места для подобных мелочей. По утрам дом Мори освещается солнцем по контуру крыши, что смотрится просто сказочно, и сам хозяин неизменно сидит в кресле на террасе, закинув ногу за ногу, раскуривает привычно первую утреннюю сигарету вместо завтрака, запивая её кофе, крепким до омерзительности и столь же чёрным. Калитка окружающего забора не бывает заперта; Чуя свободно толкает её, и Мори встречает юношу, чуть поворачивая голову и приветственно поднимая в улыбке уголки губ — почему-то именно в этот момент он постоянно докуривает сигарету до середины и стряхивает пепел одним движением указательного пальца. Это смущает, но Чуя единственный работник, которому хозяин виноградников позволяет входить в свой дом — факт это они старательно не афишируют, потому что любимчиков никто не терпит. Юноша торопливо переодевается в рабочую одежду, обегая спешным, каким-то вороватым взглядом ванную комнату, куда его пускают, и выдыхает шумно, облизывая взволнованно губы, потому как это слишком лично — здесь полотенца, ежедневно проезжающиеся ворсом по коже Мори, здесь его рубашка, небрежно брошенная поверх корзины для грязного белья, а ещё запах мужчины чрезвычайно концентрированный, запертый в четырёх стенах и пропитывающий каждый метр кубический. Дотрагиваться украдкой до стеклянной полки над раковиной, собирая подушечками пальцев отпечатки Огая — юноша даже дыхание задерживает, точно преступление совершает, а затем одёргивает себя и впопыхах, как сбегая, покидает дом, рвясь в спасительный лабиринт виноградников. К моменту, когда он спускается с крыльца, приходит Гин — они берут корзины и секаторы с потёртыми от множественного использования ручками, начиная сбор первыми. Пока подтягиваются остальные, успевают срезать несколько гроздей, усыпанных ягодами, почти ломающими хрупкие веточки своей тяжестью. Чуя сидит на коленях, не задумываясь о том, что пачкает штаны — очень уж завораживает смотреть на созревший виноград, крупный, точно бусины, покрытый белёсо-матовой кожицей. Подушечки пальцев бережно касаются ягод, и на поверхности остаётся глянцевый след — восковой слой стирается, обнажая блестящий тёмный бок. Виноградная кожица кажется тонкой, просто тонюсенькой: сочная мякоть изнутри распирает, словно вот-вот разорвёт ягоду, разбрызгивая повсюду липкие капли сладкого сока. Юноша уверен, что на вкус виноград Мори именно сладкий, чуть ли не сахарно-приторный — он так долго впитывал солнечный свет, наливаясь им, а лоза напивалась чистой дождевой водой, что так щедро омывала в пасмурные дни листья и бледно-зелёные стебельки, что иначе быть попросту не может. Придерживая тяжёлые грозди за веточки, они укладывают виноград в корзины аккуратно, будто бы те сделаны из драгоценного хрусталя, и любая царапина крамольна. Повредить ягоды кажется просто немыслимым — они такие красивые, напоминают произведение искусства, и если бы Чуя был художником, то хотел бы выписывать на холсте именно виноград Мори. К полудню во рту скапливается густая вязкая слюна, сглатываемая с огромным трудом, язык же, едва ворочающийся, напоминает наждак — становится жарко, душно. Запястьем юноша утирает пот со лба, попутно отлепляя влажные волосы, и выдыхает шумно; взгляд скашивается в сторону Гин, которая так непрактично облачена во всё чёрное, чьё лицо раскраснелось, как при лихорадке. Одна корзина уже полна: ягоды едва выступают над краем покатой горкой, и нельзя допустить потери ни одной виноградины, хотя Мори и слова в упрёк не скажет: Чуе самому будет неприятно помнить, что он эту оплошность допустил. Периферийным зрением ловится маленький силуэт сбоку, движущийся быстро к ним, и напарники, как по команде, поворачивают головы в ту сторону. Элис — белокурая и ангелоподобная (глаза прозрачно-бирюзовые, такие чистые и честные, хотя характер колючий, полный почти взрослой насмешки, а ещё упрямства) дочь хозяина, являющаяся естественной и неотъемлемой частью работы на виноградниках. Лёгкий шаг, почти не поднимающий земляной пыли, и что-то объёмное в руках — девочка вскоре оказывается рядом, щурясь немного, и произносит нарочито равнодушно: — Ринтаро просил передать. К прозвищу хозяина виноградников привыкнуть сложно, оно всё ещё дёргает за слух, и Чуя с Гин синхронно сводят брови, вылавливая в очередной раз в памяти ту аксиому, что «Ринтаро» равно «Огай Мори». Юноша принимает свёрток, Элис принесённый, и со вздохом прощает то, что девочка с лукавой усмешкой схватывает виноградину и, покатывая её бережно между ладоней, оттирает от затуманнености, превращая в настоящую бусину, которую солнце украшает бликами. Убегает Элис в сторону дома сразу же, как выполняет поручение, и смеётся, заворачивая к другой части виноградников — слышен немного издалека её голос, а в ответ отрывки фраз и шуток других работников. В свёртке, который Мори передал, находится бутылка холодной, если судить по запотевшим бокам, воды и квадратный пластмассовый контейнер, внутри которого — нанизанные на зубочистку кубики жёлтого сыра («Маасдам», — безошибочно определяет Чуя) вместе с вытянутыми овалами зелёного винограда, который собрали только вчера. Подобные знаки внимания, проявляемые хозяином далеко не впервые, также входят в список смущающих вещей, что окутывают аурой избранности. — Ты ему симпатичен, — замечает Гин тоном искренне безразличным, просто констатируя факт, когда юноша предлагает ей угоститься, молча протянув контейнер. Девушка ловко зубами стягивает с зубочистки сыр с виноградиной, улыбаясь едва-едва, настолько тенево, что это кажется галлюцинацией от солнечного удара. Заканчивая с незатейливой трапезой, они возобновляют работу, продвигаясь дальше по рядам лозы и деля между собой воду, делая редкие глотки, небольшие, но вместе с тем такие жадные, словно умирают и хотят в последний раз напиться или же найти в очередной порции воды спасительную соломинку. Сбор заканчивают, когда солнце уходит куда-то в сторону, распространяя по небу предзакатную рыжину. Пальцы, уставшие от срезания винограда, когда приходится с силой сжимать ручки секатора, отрывая от лозы пышные грозди, обхватывают теперь ручки корзины, поднимая её и неся к хозяйскому амбару. Приходится делать несколько ходок, пока все корзины переносят туда; в самом начале знакомства Чуя порывался делать всё сам, освобождая напарницу, однако девушка ясно дала понять, что намерена работать с ним наравне и делить труд — вопросов с тех пор больше не возникало, став ещё одной ступенью к их полному взаимопониманию. Сгрузив корзины в амбар, работники бредут к умывальнику, смывая с рук сухие листики и песчинки, оттирая потные лица, вместе с тем весело переговариваясь и брызгая друг в друга водой, почти как дети. Чуя, отряхивая ладони от крупного мусора, всегда отстаёт, останавливаясь напротив хозяйского крыльца, и смотрит долго на деревянные стены и резные узоры ставней, на плющ, увивающий правую сторону дома, смутно и неосознанно надеясь, что Мори, наблюдающий за работниками с лёгкой благодарно-прощальной улыбкой, попросит его задержаться, помочь ещё чем-нибудь. Иногда так и происходит: мужчина переводит на Чую взгляд (тот свой отводит мгновенно, будто бы просто остановился поправить развязавшиеся шнурки) и улыбается шире, в очередной раз особенно, только для юноши, после чего негромко окликает, предлагая остаться ненадолго. Другие уходят, и только тогда они сдвигаются со своих мест, так синхронно-одновременно направляясь к амбару, где Элис уже устилает приготовленные деревянные ящики бумагой, бережно, точно одеяло, подоткнув все уголки и не оставив ни единой щели. Девочка бросает на Чую взгляд через плечо, фыркая негромко, и убегает, опять прихватив несколько виноградин. Юноша ловит улыбку, окрасившую губы Мори, и вздрагивает — такая она искренняя выходит, полная трепетной нежности. И становится стыдно за свои порывы, за допустимые мысли, что он нравится хозяину виноградников больше, чем обыкновенный работник. «Это всего лишь доброта, у него есть дочь», — мысленно одёргивает себя Чуя, и будь он один — отвесил бы и пощёчину отрезвляющую. Сидят на шатких табуретах, поскрипывающих при каждом движении, в окружении переполненных корзин. Они перебирают виноград, горбя спины и сутуля плечи, и пальцы становятся липкими уже спустя десять минут. Стараясь не косить глаза в сторону хозяина виноградников, Чуя придерживает тяжёлые грозди и ловко отщипывает вялые или повреждённые ягоды, отбрасывая их в пустую корзину, стоящую сбоку от него и между ними; Мори делает то же самое, и иногда выходит до того синхронно, что они сталкиваются руками, и если мужчина улыбается мягко, то его работник распахивает глаза, пряча их в стороне, и ощущает на лице целые костры. Не впервые приходится сидеть с Мори допоздна, отсеивая виноград по корзинам, и этот факт они скрывают ото всех тщательно, потому что течение слухов нарушит слаженность рабочего ритма, и поди докажи, что Чуе за долгие дополнительные часы работы не доплачивают. Необъяснимо, почему он к этому так стремится, хотя может проводить вечера дома, под аккомпанемент шума посуды, пока тётушка Коё готовит ужин, и голосов соседских детей, договаривающийся о завтрашней встрече и играх, когда их с улицы созывают по домам. В Мори есть какое-то особое обаяние, окутывающее подобно дымке плотных духов, которую оставляет за собой знойная и гордая красавица, привыкшая ловить на себе восхищённые взгляды, но не позволяющая никому к себе прикоснуться. Время течёт по-иному, и Чуе кажется, что он слепнет — приходится щуриться и вертеть подолгу ягоды между пальцев, разглядывая их, и понимание, что дело в наступлении вечера, настигает, когда амбарная дверь отворяется и слышится напряжённое пыхтение Элис, вслед за которым помещение озаряется ярким светом масляной лампы. Юноше всегда было интересно, к чему её использовании при наличии электричества и фонарей на батарейках, и всегда же приходит к заключению, что Мори просто находит её красивой и подходящей к виноградникам, точно декорация для фильма. Фыркая и сдувая чёлку с глаз, девочка обводит их хмурым взглядом — лампа тяжёлая, и держит её Элис двумя руками, привалившись к двери, как к опоре. — Ужинать пора, Ринтаро, — произносит, подчёркнуто обращаясь только к отцу; Чуе думается, что девочка его ненавидит и презирает. В очередной раз в мыслях мелькает вопрос: где её мать? И из этого делается вывод, что её нет, потому Элис так холодна с Чуей, которому её отец оказывает знаки внимания. По неизвестной причине это печалит, и юноша опускает взгляд, сводя брови — ощущается собственная неуместность и, перетирая между собой неприятно-липкие ладони, он встаёт, морщится от затёкшей боли в спине. «До свидания», — вымолвляется едва-едва, пока Чуя идёт к выходу и размышляет над тем, как пройти мимо Элис и не задеть её ненароком плечом, ведь девочка явно не собирается уступать дорогу, когда его настигает фраза, ранее не произносимая и выбивающая из колеи привычного сценария, где юноша просто возвращается домой после тяжёлого рабочего дня: — Останься и отужинай с нами, пожалуйста. Изумление вырывается из груди сиплым «а?» — Чуя стремительно оборачивается, разглядывая Мори, словно восьмое чудо света или второго Иисуса, не верит, что хозяин виноградников действительно пригласил своего работника за стол. У того улыбка мягкая, сдержанная, любезная, что ли, но удивительно тёплая. Сглотнув, Чуя глухо различает хмыканье Элис и машинально думает, что она, должно быть, закатила глаза, после чего согласно кивает. Вместе они составляют корзины в дальнюю часть амбара — девочка в это время подметает пол и ворчит себе под нос, из-за чего удостаивается примирительного потрёпывания по волосам от отца. А затем, все вместе, троицей, идут в сторону дома, и Чуя старается держаться немного позади, молчаливо глядя на потемневшее в сумерках, словно старинное полотно, сооружение, контур крыши которого на фоне подёрнутого вечерней полутьмой неба кажется резким, словно художник с остервенением вбивал карандаш в бумагу. На крыльце горят зажжённые светильники, подвешенные по краю навеса и чередующиеся с цветочными горшками на тонких цепях. Чуя здесь далеко не в первый раз, но видеть дом хозяина виноградников распахнутым для него как для гостя ещё не доводилось, отчего выглядит совершенно незнакомым. Первым делом юноша привычно попадет в ванную комнату, где очередной новизной не просто переодевается, а ещё и душ принимает, чувствуя охватывающую его робость; пальцы на ногах боязливо поджимаются, стоит босым ступням стать на дно ванны, ощущая холодную влажность. Чуе откровенно не по себе от пользования чужим мылом, душистым, пусть и заметил, что специально для него из упаковки вынули новый кусочек, как и повесили свежее чистое полотенце. Обыкновенно, возвращаясь на едва плетущихся ногах домой, он наслаждается тёплой водой, смывая с себя усталость вместе с потом, подолгу стоит под струями, только затем притрагиваясь к мочалке, но тут наспех ополаскивается, грубо обтирая тело ладонями и сгоняя с себя мыльные завитки, будто стряхивая их. Полотенце оказывается пушистым — такие бывают только в магазинах, новенькие и никем ещё не тронутые, впоследствии теряющие свою нежность, и Чуя, поначалу торопливо промакивающий кожу, замедляется, разрешая себе немного провалиться в приятное ощущение покоя в мышцах и чистоты. Одежда, в которой он приехал на виноградники, радует своим сохранившимся цветочно-стиральным запахом кондиционера для белья, а рабочая запихивается небрежно в пакет, который, поколебавшись, юноша оставляет на тумбочке в коридоре, надеясь, что по уходу не забудет забрать. Раньше Чуя не допускался дальше ванной комнаты. Вернее, в этом не было необходимости, да и времени, потому дом Мори для него сейчас — лабиринт-испытание. Из коридора всего два пути, и юноша выбирает широкий проём распахнутых застеклённых дверей, выглядящих приветливо. Обстановка — картинки с журналов, которые каждый раз пролистывала Коё, заходя в магазин, и тихонько вздыхала, возвращая их на прилавок. Чую эти моменты постоянно кололи необъяснимой виной: понималось, что тётя хотела бы ходить по красивым отснятым комнатам и чувствовать себя дома, а сейчас юноша в одно из таких мест приглашён и чувствует себя довольно-таки комично, как если бы персонажа из детского мультфильма с простенькой рисовкой вырезали из привычных условий и вставили в элегантный дорогой фильм. В гостиной у Мори есть камин, обложенный разноразмерными камнями, перед которым стоит два утопленных кресла с высокими спинками — в такие здорово забираться с ногами и пить какао, думается Чуе. Внимание от уютного уголка отвлекает пугающий до подпрыгнувшего сердца низкий удар часов, стоящих около книжного шкафа. Юноша вскидывает на них глаза, сдавленно охая: лаковая древесина и отблески дорогих металлов, отлитых в циферблат и стрелки. Должно смотреться роскошно, возможно, что и чересчур, но Чуе все очевидно дорогие предметы, находящиеся в этом доме, видятся почему-то лаконичными и сдержанными. — Проходи в столовую, скоро будет готов ужин, — сообщает несколько ворчливо Элис, появляющаяся бесшумно рядом. Расстеленный ковёр скрадывает звуки шагов. Она же провожает, точнее сказать, просто пересекает гостиную, проходя в следующие распахнутые двери, а Чуя послушно идёт следом, подмечая тот стиль и в этой комнате, вертя головой в попытке охватить глазами каждую деталь. — Я могу чем-нибудь помочь? — приходится сглотнуть прежде, чем задать вопрос. Элис останавливается на полушаге, наполовину приоткрыв дверь, ведущую, судя по доносящемуся шуму, в кухню, и чуть поворачивает голову в сторону Чуи, открыв аккуратное ушко. — Раз мы пригласили на ужин, то мы и кормим, — наконец, отвечает она и хлопает дверью, исчезая за ней. Может, хлопает не нарочно. Начинается ужин максимально неловко: Чуя мнёт взволнованно тканевую салфетку, интеллигентно укрывающую колени, и поднять взгляд не смеет; ему не то что дискомфортно, ему просто непривычно и странно ощущать себя в просторной столовой, где пахнет лаком, покрывающим древесину, и аромат еды вплетается в этот запах пряной ноткой. Кажется, что стоит постараться — и увидишь его лёгкой дымкой, вьющейся со стороны кухни. Элис выносит блюдо с ломтиками запечённых овощей, безукоризненно диагонально разложенными и образующими круги, и пыхтит, приподнимаясь очаровательно на носочках, чтобы поставить тарелку ближе к центру стола — юноша подрывается с места, подхватывая и помогая. В благодарность он удостаивается неодобрительного взгляда, брошенного девочкой в сторону упавшей на пол салфетки. Чуя чувствует себя таким неуклюжим, что к лицу приливает жар, от которого цветные искры рассыпаются перед глазами, и юноша опускается обратно на стул, поднимая салфетку и очерчивая указательным пальцем узоры из зелёных и алых нитей, прошивающих белоснежную ткань. У Мори в доме всё так гармонично и элегантно: ничего лишнего и слишком броского. Люди обожают уставлять все поверхности в своих домах тысячью и одной мелочью, думая, что это придаст их жилищу уютный и обжитый вид — Чуя находит подобное пошлостью и безвкусицей, простым загромождением пространства. Вскоре появляется и сам хозяин, придерживая ещё одно блюдо с высокими краями; когда оно ставится в центре стола, становится видной птичья тушка с поджаристой корочкой, покрытая капельками жира и окружённая отварным солнечно-жёлтым картофелем, от которого ещё идёт пар. — Приятного всем аппетита! — с воодушевлением произносит Мори. Руки его ловко обращаются с ножницами для разделки птицы — суставы и размягчённые косточки щёлкают, отделяя крылья и ноги от общей тушки, и Чуя думает, что они сейчас похожи на семью: Мори раскладывает ужин по тарелкам, изящно поливая кусочки курятины из соусницы, а Элис, болтая ногами, начинает уплетать свою порцию ещё до того, как другие начинают трапезу, за что одаривается замечанием отца, однако только пожимает плечами, с аппетитом вгрызаясь в куриную ножку. — Когда Элис-чан хочет повредничать, её никак нельзя укротить, — смеясь, качает сокрушённо головой Мори, садясь напротив Чуи. Тот улыбается и кивает с вежливостью человека, отдалённо понимающего чувства собеседника, точно персонажа книги, который вызывает сопереживание на уровне сочувствия, но не понимания как такового. Дальнейшая застольная беседа — непринуждённость: юноша восхищается мясом, которое вышло сочным и нежным настолько, что, мерещится, и правда тает, едва очутившись во рту; со смехом выслушивает истории, рассказываемые Мори и сопровождающиеся предупреждающим шиканьем со стороны Элис во время некоторых — в основном это детские забавные происшествия. Понемногу Чуя начинает чувствовать себя комфортно, как если бы он регулярно ужинал с этой семьёй, обмениваясь новостями о произошедшем за неделю. В конце трапезы Элис как-то застенчиво подбирается к отцу, собирающего тарелки одной стопкой, напоминающей высокий многослойный торт, и дёргает за рукав, бормоча неразборчиво себе под нос — вернее, Чуя не может понять ни слова, а вот мужчина кивает и тихо отвечает девочке, после чего она убегает из столовой, и вскоре раздаётся громкий топот по лестнице. — Предлагаю посидеть у камина. После прекрасного ужина всегда стоит немного расслабиться, наслаждаясь сытостью. Хочешь вина? У меня есть красное, домашнее, — говорит это всё Мори уже на ходу, открывая дверцы серванта и вынимая бутылку из тёмно-зелёного стекла, у какой нет этикетки и пробка не запечатана изгибами проволоки и тугой фольги. У Чуи кружится голова от происходящего; его растерянное лицо выпукло отражается в бокале, который ставит перед ним Мори, и постепенно полупрозрачный Чуя в стекле тонет в вине, хлещущемся волнами о стенки, оставляя на них багровые капли. Разлив вино, мужчина подхватывает элегантно бокал и, поднеся к лицу, делает медленный наслаждённый вдох — Чуя аж вперёд подаётся, с необъяснимой внимательностью следя за мимикой Мори, ловя жадно трепетание крыльев его носа, блаженно разглаживающееся лицо, дрожание век и томный взгляд, брошенный на юношу из-за полуприкрытых век. Приподняв уголки губ в лукавой усмешке, мужчина направился в гостиную, и Чуя, как околдованный, двигается следом, прихватив свой бокал и с каким-то благоговением, точно вино — церковное, нет, завещанное как кровь Иисуса, — вдыхает кисловатый выдержанный аромат. И голова кружится сильнее, как будто после длительной карусели. Как мечталось, он забирается в кресло с ногами, шатко устанавливая бокал зажатым между согнутыми коленями и животом. Мори разводит огонь на его глазах, вытаскивая с шумом поленья из дровницы и чиркая несколько раз спичками, пока скрученная газета соглашается охватиться пламенем, лениво тлея сперва по кончику, а затем разгораясь всё сильнее и сильнее. Огонь перебрасывается на кору, отслаивающуюся от дров, поджигая её, словно пергамент — тут появляется вкрадчивое потрескивание и небольшими снопами выбрасываются вверх искры, коптя камин. После этого Мори усаживается в соседнее кресло, делая новый вдох винного аромата и только потом отпивая — даже тогда остаётся смакование, и Чуя уверен, что хозяин виноградников катает вино на языке, исследую оттенки вкуса и, конечно же, хваля самого себя. Глоток — юноша не имеет опыта и не разбирается в винах, но то, что ощущает, ему нравится: не горчит, не бьёт спиртовым привкусом, от которого хочется скривиться и закашляться, а вниз по горлу и груди льётся опаляющий жар. Хмель ударяет в голову или восторг, Чуя не знает. Он только держит бокал, задумчиво креня его то в одну сторону, то в другую, наблюдает за плавным покачиванием вина, сквозь которое языки огня выглядят маленькими волшебными существами и сказок, и прерывается на краткие глотки, будто экономя каждую каплю. — Почему Элис называет вас по прозвищу, а не «отец» или «папа»? — решиться на этот вопрос оказывается неимоверно сложно — вероятно, баллы к смелости добавило спиртное — и Чуе думается, что будет оправданно, если собеседник не ответит, а то и к чёрту пошлёт. Всё же это не его, Чуи, дело. Подушечки пальцев вжимаются в бока бокала — стекло такое тонкое, что может треснуть, однако звук крошащихся в руке осколков предпочтительнее тянущейся тишины. — Дело в том, что я для Элис только опекун, — отвечает Мори, расслабленно откинув голову на спинку кресла и рассеянно улыбнувшись. Столь спокойная реакция поражает Чую — он замирает в кресле, во все глаза глядя на мужчину и следя за движением его губ, словно умеет читать по ним и поймает слова ещё до того, как они будут произнесены. — Её родители, так уж вышло, были признаны неспособными заботиться об Элис, и я, как ближайший родственник со стороны матери, согласился взять эту роль на себя. В конце концов, у меня никого не было, так что ребёнок скрашивал тишину дома. Она на тот момент была слишком маленькой, чтобы что-либо запомнить, так что не имеет понятия, что я ей не отец. В мире существует слишком много предрассудков и жестокости, потому для неё будет легче жить, считая, что кто-то из родителей всегда рядом. Может, уже сама моя точка зрения жестока по отношению к ней в том смысле, что приходится обманывать, однако я придерживаюсь позиции, что ложь во благо имеет место быть. Просто сначала я считал себя не имеющим права просить её называть меня папой и придумал прозвище. А Элис приняла его, только наедине на эмоциях зовёт отцом, и менять привычное положение вещей нет смысла, — он пожимает плечами, приоткрывая глаза и переводя их на Чую. Улыбка на лице Мори становится шире, веселье читается прямо во взгляде. — Я припас одну веточку винограда с сегодняшнего сбора и предлагаю перебраться на пол и насладиться им, — с этими словами мужчина, поставив свой бокал на низкий кофейный столик между креслами, уходит и оставляет Чую в недолгом одиночестве. Ковёр мягкий — поставив на тот же столик свой бокал, юноша зарывается пальцами в густой ворс, ощущая себя так, словно утопает в нём. На этом мягком ковре, под треск дров в камине и его приглушённый свет, мелькающий по стенам тенями, можно и уснуть сладко. Не было у Чуи даже мысли, что Элис хозяину виноградников не родная в смысле родительства. Значит ли это, что превозносят чересчур кровную связь родителей и детей? Ведь и Чуя рос с тётушкой Коё, помня мать лишь до своего шестилетнего возраста, когда она скончалась, оставив сыну скромное наследство и солнечный комочек воспоминаний, с нежностью хранимых в груди. Мори возвращается как раз в момент, когда веки Чуи наливаются тяжестью, а голова начинает сонливо клониться вниз, но стоит хозяину виноградников появиться, и он, встрепенувшись, сбрасывает с себя покрывало дремоты, улыбкой и кивком благодаря за предложенный виноград. Гроздь усыпана крупными тёмными ягодами, матово переливающимися в свете огня. Чуя тянется к ним, желая сорвать одну — во рту успевает скопиться жадная слюна, а язык скручивается в нетерпении ощутить сочную прохладную сладость, когда его собеседник с усмешкой произносит: «Позволь мне», — и перехватывают ту самую ягоду, на какую юноша положил глаз. Идеально-круглая виноградина в сочетании с сжимающими её пальцами Мори — бесподобное искусство, запретное искусство; юноша сглатывает, не отрывая глаз от этих тонких пальцев, искажённых изгибами выступов костяшек, с аккуратной формой ногтей и изящным кольцом на мизинце, где в золотом оплавлении тускло мерцает тёмно-винный рубин. Рубины обыкновенно сравниваются с кровью, а Чуя находит в них вяжущий сок спелого винограда. Изящные и длинные пальцы — юноша сам не замечает, как замедляется темп дыхания и животе образуется трепетный вакуум, от которого хочется подтянуть колени к груди, прикрывая её, будто бы обнажённую. Его ведёт — неосознанно Чуя перекидывает ногу за ногу, потирая меж собой бёдра, а кончик языка пробегается по губам, увлажняя. Воздух в комнате слишком раскалённый, чтобы дышать. Мужчина тянет руку, поднося виноград ко рту Чуи, и тот, ловя движение, размыкает губы, обхватывая ими ягоду, чуть зажимая зубами, а зрительный контакт у них не разрывается — юноша проваливается-проваливается-проваливается, безвозвратно тонет, увязает, а выкарабкиваться ни капли не хочется. Они ничего предрассудительного не делают, если задуматься, однако это невинное кормление виноградом заставляет обоих выдохнуть шумно в унисон, думая столь же синхронно, что ситуация очень эротичная. Особенно, когда зубы Чуи впиваются в виноградину, пропарывая хрупкую кожицу, и прыскает сок, тонкой лентой стекая по подбородку, а дрожащими каплями застывая на подушечках пальцев Мори, после соскальзывая дальше по кисти руки. Кадык взволнованно вздрагивает в неловком громком звуке глотания — спелый сок течёт вниз по горлу, но это всего пара капель, не утоляющие жажду, а распаляющие её, вынуждающие Чую жадно облизывать губы, вытирать капли руками и потом облизывать их. Не задумываясь, он скользит вверх и вниз по пальцам языком, раздвигает их, подхватывая сок кончиком из мягких ложбинок, чуть наклоняет голову вбок для удобства и обсасывает большой палец, с вкрадчивым причмоком выпуская его изо рта. И, когда юноша заканчивает, поднимая взгляд, весь замирает, внутренне подбирается: глаза у Мори потемневшие, словно бурное штормовое море, бьющееся неистово о берег, покрывающееся пышными шапками пены, отчего кажется, что солёная вода, отдающая на губах горечью, кипит. Стискивая губы, поджимая их, Чуя долго смотрит мужчине в глаза, в которых тоже виноград, вспоротый, как разорванный, блестящий влажной и вывернутой из кожицы мякотью. Это похоже на гипноз — медленно губы юноши раскрываются, юркий язык смачивает нижнюю губу, и с непередаваемым, мурлычущим внутри удовольствием замечается, как зрачки Мори расширяются, заполняя радужку практически целиком, и взгляд его, смещаясь на ноль целую и одну сотую или даже тысячную, прослеживает этот жест. В голове наступает лёгкость воздушного шарика, который наполнили гелием, зато стенки черепа становятся в несколько раз тяжелее и клонят податливую гибкую шею то в одну сторону, то в другую. Чуя из последних сил удерживается, чтобы не позволить ей двинуться вперёд. Зато Мори, улыбаясь совершенно дьявольски («Трахая одной этой ухмылкой», — хмельно думается юноше, из-за чего жар поднимается из грудной клетки к лицу), совершает всего одно движение указательным пальцем, подзывая Чую к себе. Расстояние между собой они уничтожают медленно, дюйм за дюймом, пока вздохи не начинают смешиваться, щекоча губы друг друга и заставляя сглатывать, ощущая в горле ком, сдерживающий предвкушающий нетерпеливый стон. Чуя дышит тяжелее: в его жизни были неловкие поцелуи с одноклассницами под школьной лестницей, когда максимум есть языком стеснительно провести по чужим губам, но никак не больше. У него никогда не было поцелуев с мужчиной, тем более старшим, от которого одурительно пахнет проклятым виноградом с чувственным терпким вкраплением пота и сладковатым — одеколона. Юноша почему-то был уверен, что Мори будет пахнуть как-то проникновенно, как пишут в псевдоэротических романах: мускусом, например, или дорогим парфюмом, а на деле аромат у него почти уютный и чуть ли не родной, но тем не меньше возбуждающий. Огай Мори пахнет тем, что составляет жизнь Чуи, и сердце просто не может не стучать чаще от этого. Ресницы отбрасывают дрожащие тени на щёки, и юноша полуприкрыто смотрит в глаза Мори, находя в них отражение своих, подёрнутых туманной плёнкой длящейся жажды. На соприкосновении губы мужчины ощущаются тёплыми и мягкими, сухими, но ничуть не шершаво-царапающими — Чуя слабо улыбается, пьянея всё больше, и выдохнув, прижимается сильнее, крепче, смелее, пока Мори позволяет ему полностью проявлять инициативу. Собственное дыхание обжигает, когда юноша приоткрывает рот, пробуя втянуть губу Мори, посасывая, а язык неуклюже тыкается ему в зубы, стараясь проскользнуть внутрь, в душный рот, оглаживая изнутри щёки, забираясь под язык Мори и прислушиваясь к его терпкому разбавлено-винному вкусу. А потом ему отвечают, и инстинктом всё рвёт назад — отстраниться, отскочить, потому что чужой язык оказывается чертовски горячим и мокрым, прихватывающим язык Чуи и утаскивая в поцелуй куда более глубокий, куда более интимный, чем были испробованы раньше с кем-либо. Вместо того, чтобы поддаться страху неизвестности, юноша хватается за руки Мори, под ладонями — пышущее жаром тело, разворотом плеч и напряжённостью мышц говорящее, что хозяин виноградников и сам работал на них, впахивая до седьмого пота, стёртых в кровавые пузыри мозолей, прежде чем нанять работников и просто следить за их трудами. И Чуя притискивается к нему сильнее, всем телом, врезаясь, как туго перетянутая верёвка. На собственном теле ощущаются руки Мори, податливо выгибающие спину юноши, словно лепя разогретый дыханием пластилин, и тот не смеет сопротивляться, только жмётся ближе, чувствуя чужую грудную клетку своей — сердцебиение превращается в общее. Пальцы Мори подцепливают резинку — волосы Чуи рассыпаются, теплом касаясь шеи; только тогда юноша отстраняется, держа губы приоткрытыми и чувствуя их горящими и припухшими, хотя его даже не кусали, только прошлись зубами по кайме нижней губы, приминая. Оба стараются восстановить дыхание надрывными хрипами и свистами. Подушечками Чуя осторожно касается губ, слизывает с них влажность слюны и смотрит вновь на Мори, дыша загнанной лошадью, а тот рывком подаётся вперёд, и нос тычется в шею юноши, ведёт, жжёт выдохами и сушит алчными вдохами, улавливающими душистый мыльный аромат, накладывающийся на личный запах Чуи. Он дотрагивается до волос Мори, перебирает пряди и просеивает их сквозь пальцы, не думая (в голове мутная пустота), но осознавая, что всё-таки ждал этого, хотел краем безрассудности, здороваясь и прощаясь с хозяином виноградников каждый рабочий день, задерживаясь с ним, когда остальные давно уходили к остановке и возвращались домой, а Чуя хватался за возможность побыть рядом подольше, теряясь от оказываемого ему внимания, однако вместе с тем получая удовольствие от самого мизерного его количества. Гулко бьют часы — юноша зависает взглядом на циферблате, силясь вспомнить, что же означает положение стрелок. — Поздно… Я пропущу последний автобус, — бормочет, отодвигаясь немного и с сожалением теряя тактильный контакт с Мори; мужчина кивает и улыбается, потирая подбородок, смотря на Чую с прищуром, от которого позвоночник прошивает мурашками. — Спасибо, я приятно провёл вечер, — отвечает тоже улыбкой юноша, поднимаясь и морщась: в ногах затёкше колет. — Оставайся на ужин и дальше, — Чуя шумно втягивает в себя душный от каминного жара воздух и соглашается. Тело тянется обратно к Мори, и противиться нет сил: юноша обнимает его, оглаживая и убеждаясь, что происходящее — не морок, не видение, не галлюцинация. В коридоре, отказавшийся от сопровождения, Чуя чуть не забывает пакет с рабочей одеждой. О нём напоминает голос Элис, доносящийся с лестницы, и юноша вздрагивает всем телом, стремительно оборачиваясь. Девочка, стоящая на площадке второго этажа, похожа на призрака из винтажных фильмов, облачённая в длинную ночную рубашку с высоким воротником. Взгляд у Элис пугающе твёрдый и взрослый, решительный, как перед атакой. — Ты у Ринтаро с языка не сходишь. Всё про тебя и говорит. Не подведи, — реплики выходят отрывистыми; повернувшись вокруг своей оси, Элис с нарочитым топотом идёт в сторону комнаты. На её щеках Чуя даже в полутьме замечает румянец, а, выйдя уже на улицу, его начинает душить смех, прячемый усердно в ладони. Вечерний воздух куда более свежий, чем нагретый солнцем дневной, проветривающий захмелевшую голову, и под сверкающим звёздным небом Чуя идёт задумчиво, отводя вечно за уши распущенные волосы — резинку Мори ему не вернул, то ли забыв, то ли специально упрятав как символичную гарантию следующего ужина. На экране телефона несколько пропущенный звонков от Коё, и юноша перезванивает, чтобы извиниться и успокоить её, только стоя на остановке, хотя проще, наверное, переночевать прямо на скамье, ведь ранним утром нужно опять подниматься, собираясь в полусонном малосоображающем состоянии и ехать на виноградники. Чуя вновь улыбается, широко до невозможного, и тянется к небу, привставая на носочки и мыча. Ему хочется скорейшего наступления завтрашнего дня.