Храм

Я смотрю на него и думаю, что мы здесь забыли. Душно. Воздух мягкими одеялами давит, сжимает тело и легкие так, что каждый вдох получается рваным и недостаточно полным. Дышать практически невозможно. Наверное, это самый жаркий день в этом году. Но тут, в храме, легче — каменные стены надежно скрывают нас от лучей полуденного солнца, прячут во тьме, в относительной прохладе, дают возможность глазам отдохнуть от буйства зелени снаружи. Даруют спокойствие. Несколько лучей пробиваются сквозь то, что раньше звалось окнами, заставляя храм сиять изнутри позолотой, заставляя обращать внимание на траву, что пробилась сквозь каменную кладку, заставляя рассматривать вырезанные рисунки на алтаре — единственной почти уцелевшей вещи тут. Почти уцелевшая вещь. Почти уцелевшие мы. Храму сотни лет. Кладка камней неровная, в трещинах, кое-где в дырах даже. Людей, видимо, тут тоже не было сотни лет — внутри и снаружи поросла трава, окутывая храм в зелёные простыни природы. Словно эта природа пытается доказать своё превосходство. И тут так тихо. Тишина бьет тебя еще при входе, вместе с прохладой, вместе со мнительным спасением от солнца. Хорошо, хоть не сыро, как в пещерах. Я осматриваю храм и вижу сотни изображений Фрейра и Фрейи. Я вижу Вар. Я вижу норн, мьёльнир и даже отца. Один, отец мой, что ты здесь забыл? Изображения примитивные, ассоциативные, но все ещё узнаваемые. Смотрится так, словно они — творения ребёнка. С дворцовыми фресками им не сравниться. Я перевожу взгляд снова и вижу, как его волосы отливают на солнце сталью. Отливают на солнце оружейным металлом, как и надобно воину. Отливают холодом, сталью, зимним ветром, резкостью. Из него вышел бы хороший воин, если бы он захотел. Но все, чего он желал и хотел — признания. Власти. Его руки тонкими пальцами перебирают оставленные и всеми забытые вещи на алтаре. Я думаю о тех, кто их тут оставил. Я думаю о том, насколько изящны его руки и он сам. Перевожу взгляд на старые, немного прогнившие деревянные лавы, столы, полки с книгами и фолиантами. Судя по всему, люди обитали здесь не бедные. Секунда — и остатки свечей зажигаются, горят маленькими точками-огоньками, переливаясь разными оттенками золота и льда. Как же это похоже на нас. Он складывает руки в молитвенном жесте и еле шевелит губами. Я смотрю на него и не могу оторвать глаз от этих губ. Тонкие, бледные, слишком спокойные, без привычной кривой усмешки. Пропускаю момент, когда он начинает смотреть в ответ. — Помолись. — Что? Его брови сдвигаются к переносице, взгляд сквозит раздражением. Видеть на его лице хоть какие-то эмоции приятно. Он повторяет. — Я не умею, — неловко пожимаю плечами и замечаю его удивленный взгляд, — зачем мне молится кому-то, если я сам бог? — Молятся не кому-то, а ради кого-то, — он притихает на мгновенье, задумываясь. — Или ради чего-то. Я пытаюсь копировать его действия первые секунд пять. Его вздох эхом отдаётся во всех уголках храма. Он берет мои руки в свои и от этого касания к коже — молнии изнутри, а не снаружи. Холодные пальцы складывают мои в молитвенный жест и не отпускает. Смотрит мне в глаза и говорит, слишком нежно для него: — Помолись о той, что породила тебя, Брат. Я киваю и смотрю, как его губ касается едва заметная улыбка. Грустная улыбка любящего сына. Иногда он так напоминает Фригг. Отпускает мои руки. Прости, мам, но я молюсь не о тебе. Я молюсь за того, кому это нужнее. Я молюсь за Локи. Когда его голос вновь внезапно заполняет все пространство, я вздрагиваю. — Люди тут имели культ семьи и земледелия. Тут полно изображений Фрейи, видишь? Он начинает рассказывать мне, как ребенку, для чего нужна каждая чаша на алтаре, говорит о людях, живших здесь, говорит о традициях, о блотах, сейдах, обрядах, а я тону в его голосе, не смея даже вдохнуть лишний раз, боясь спугнуть его, как дикого зверя. Он наливает из фляги вино в одну из них, в другую кладет фрукты и хлеб. Обводит подушечками пальцев вырезанные руны, объясняя смысл каждой, а я не могу перестать следить за его пальцами, тайно жалея, что моя кожа не покрыта рунами. Он рассказывает о Фрейе и ее красоте, об историях и легендах, о Вар, но я смотрю на него и понимаю, что ни одна дева, даже Фрейя, не сравнится с ним. Я оставляю на алтаре пару монет и некоторые из них начинают блестеть в лучах солнца, словно плавятся. Я еще раз осматриваю храм и мне кажется, что не только люди покинули это место, но и время. Словно его, время, разбили вдребезги и мы застряли в одном из осколков. Хочется пить. Мы тут довольно долго, но солнце все так же пробивается через те же окна и обломки стен, яркие пятна лучей остались на тех же местах, неподвижны, как на картинах. Я осматриваю алтарь ещё раз. Интересно, кто молится Локи? — Многие, — отвечает он. Кажется, я сказал это вслух. — Мне молятся путники, целители, мудрецы. Я не только бог обмана, Брат. Говорит с упреком и поворачивается к выходу, не оглядываясь на меня. Я не успеваю понять, чем обидел его, когда он выходит из храма на улицу, отдаваясь жаре и зною. Теряясь в ярких красках природы. Кажется, сейчас он исчезнет и я больше никогда его не найду. Он это может. Я ловлю его руку у выхода, останавливаю, переплетаю пальцы и подношу к лицу. — Тор? Целую его руку, его пальцы и смотрю прямо в глаза, удивленные и настолько бледно-зеленые, что их оттенок ближе к серому. И слышу, как в груди бешено стучит собственное бесполезное сердце. Его волосы снова сияют ночью на солнце. Его кожа кажется менее бледной. Его черный плащ обретает еле заметный оттенок зелёного. Он такой живой. — Тогда, мне стоит начать молится тебе. Может, хоть тогда стану мудрее для тебя? — улыбаюсь, наблюдая как он отворачивает голову, чтобы скрыть смущение. Я знаю это, потому что слышу и его сердце тоже. — Прекрати. Солнце сияет над нами, над этим навеки застывшим и потерянным для всех местом. И я просыпаюсь. Я просыпаюсь в темноте холодного космоса, на чужом корабле, я просыпаюсь и жалею, что помню. Иногда память разбивает сердца. Нет ни затерянного храма, ни жаркого дня, ни изображений Фрейи на стенах, нет ничего. Только холод и бесконечный космос, только память и знание того, что родного дома тоже нет. И его нет тоже. Только пустота космоса и сердца. Так что я просто просыпаюсь, сбрасывая пелену сна, пелену счастья, пелену спокойствия. Я просыпаюсь и думаю, что если выживу — точно помолюсь о нем. Тебе и за тебя.