Игры

      Коори не приходит на работу.       Фурута не беспокоится, отмахивается от раздражения — ведь как же так, Коори обязан быть там же, где и его обожаемый директор — и лишь невзначай спрашивает у секретарши, не брал ли тот сегодня выходной. Оказывается, не брал.       Странное ощущение, будто отрезали тень, холодит спину, вмиг ставшую неприятно уязвимой. Фурута ловит себя на том, что бросает косые взгляды назад, бессознательно проверяя, нет ли кого рядом.       Оказывается, не бояться ножа в спину легко, если её прикрывает тот, кто беспрекословно примет удар на себя.       Но дела не ждут, и Фурута, облачённый в чёрную директорскую форму, едет на очередное выступление. Он скандирует с высокой трибуны из мёртвых тел свою речь, улыбается так широко, что болят скулы, и раскидывает руки в стороны, будто хочет обнять (и захватить) весь этот мир. И мир отвечает ему аплодисментами и восторженными криками, которые обрушиваются на него, грозя повалить на спину.       За которой сегодня нет того, кто сможет (обязан) поддержать.       Внимание толпы вгрызается в горло и рвёт на части, Фурута почти смеётся: не жалко, забирайте сколько угодно, ведь скоро от него ничего не останется; совсем скоро он исчезнет. Он игнорирует ползущий по позвоночнику холод, хочет сплюнуть ядовитый страх, комком собравшийся в горле, но нельзя, нельзя.       Играй, пока можешь играть.       Только забившись в кабинет директора, он набирает номер Коори и выливает накопленное в одну шипящую фразу:       — Где тебя носит?       — Болею, — хрипло отзывается на том конце Коори, а потом внезапно добавляет глупый смешок, и Фурута, замерев, понимает абсолютно всё.       — Вот как, — глухо рычит он и кладёт трубку.       Он оказывается у дома Коори едва ли через двадцать минут. Среди множества окон разного оттенка жёлтого с краю выделяется одно, манящее тусклым холодным светом. Фурута мгновенно узнаёт его, сверлит глазами, после чего наконец входит в подъезд и поднимается на лифте. Дверь приглашающе не заперта, даже приоткрыта, и Фурута заходит, со щелчком закрывая её, чтобы оповестить о своём присутствии. Неверный свет тянет его в подобие гостиной в этой маленькой квартирке, где в едва заметных разводах дыма Фурута застаёт сидящего в кресле Коори. Тот медленно поворачивает к нему голову и впервые за долгое время улыбается.       — Так и думал, что вы придёте, директор-сан, — тянет он, и его голова заваливается набок. Слуха снова касается тот несдержанный пьяный смех, и Фурута переводит взгляд на стол, где стоят почти пустая бутылка виски, стакан и заполненная окурками пепельница. Рядом, поблескивая, лежит револьвер.       Глаза закатываются сами собой: надо же, как пахнуло трагедией и пафосным подростковым суицидом.       — Проходите, прошу, — указывая на кресло напротив, проговаривает Коори, и противное хихиканье мешается со словами. Раздражает.       Фурута широкими шагами пересекает комнату и, взмахнув при развороте полами формы, усаживается в кресло. Закинув ногу на ногу, он пронизывает Коори испепеляющим взглядом, но тот совсем не реагирует на него и наклоняется вперёд, обхватывая тонкими пальцами бутылку.       — Давайте выпьем и сыграем, — предлагает он почти беззаботно, и тёмно-янтарная жидкость плещет в стакан с полурастаявшим льдом. Коори даже не ставит второй стакан, а придвигает использованный к Фуруте и смотрит тому прямо в лицо. Уголки губ дерзко приподняты, а глаза затуманены, но даже сквозь дымку в них видны смирение и безразличие. Пустой, мёртвый взгляд.       Фурута не принимает предложение, и его выражение лица становится совсем не наигранно ледяным. Хочется выплеснуть виски на Коори, но Фурута не успевает потянуться к стакану, как Коори, хмыкнув, поднимает его и опрокидывает в себя, не глотая, а уже просто вливая в горло обжигающую жидкость.       Стеклянное дно со стуком бьётся о стол, и Коори, морщась, выдыхает.       — А теперь игра, — произносит он и подхватывает револьвер ослабевшими пальцами, со щелчком открывает барабан и демонстрирует в нём одну только пулю. Второй раз Фурута глаза не закатывает, но делает самый скучающий вид из всех.       Коори возвращает барабан на место и раскручивает его, а когда тот останавливается, подносит дуло к виску. Фурута хмурится и несколько напряжённо усмехается про себя: блеф — это что-то новенькое.       — Возможно, вы будете моим последним воспоминанием, директор-сан, — весело усмехается Коори и нажимает на курок, прежде чем Фурута успевает что-либо вымолвить.       Щелчок эхом разносится по квартире, и с неприятным ощущением Фурута осознаёт, что в груди обмерло живое и зашлось в бешеном ритме. Моргнув, Коори медленно выдыхает и смеётся уже не пьяно — нервно.       — Что ж, — резко обрывает он смех, — а теперь ваша очередь, — тянет он хрипло и, направив револьвер на Фуруту, давит на курок.       Звук выстрела дробит сознание на мелкие осколки. Обивка кресла в нескольких сантиметрах от головы взрывается поролоновыми внутренностями, которые грязно-жёлтой трухой покрывают идеально чистую директорскую форму. Истошный звон в ушах мешает сосредоточиться, собрать картинку воедино, и Фурута доли секунд сидит не шелохнувшись, расширенными глазами глядя на Коори.       — Ой. — Тот с лёгким удивлением смотрит на свою поднятую от отдачи руку, в которой зажат револьвер, а затем снова на Фуруту. — Промахнулся.       Он сладко улыбается, и это становится последней каплей.       Поддев ногой стол, Фурута резко встаёт и отшвыривает его в сторону, и комнату наполняет звон стекла и треск дерева. Расстояние сокращается в мгновение ока, и пальцы сжимаются на вороте футболки, буквально выдергивая Коори из кресла. Тот не сопротивляется и неуклюже повисает, пытаясь крепко опереться на ноги.       — Ты что себе позволяешь, Коори? — шипит Фурута ему в лицо, осунувшееся и бледное. Пуля не испугала его — нанесла бы всего лишь царапину, — но подобная вопиющая наглость от своего заместителя ножом вошла между рёбер и вонзилась в сердце (оно у него всё же есть).       — А что такое? — наигранно непонимающе спрашивает Коори, вскинув тонкие брови. — Это же всего лишь игра. Есть театральные игры, как у тебя, а есть суицидальные, как у меня. — Пистолет с глухим стуком валится на пол, а Коори нечитаемо смеётся. В его глазах ни капли алкогольного дурмана.       — Если вздумал встретиться со своими любимыми, нужно было выбирать способ понадежнее, чем эта идиотская игра, — разъяренно произносит Фурута, сильнее сжимая ткань майки и поднимая Коори выше.       — Но даже с этой идиотской игрой у меня больше шансов встретиться с ними, так ведь, Фурута? — тихо спрашивает тот.       Фурута стискивает зубы и изображает оскорбление, хотя настоящее оскорбление для человека — становиться умнее от алкоголя, словно от яблока с древа познания. И Фурута не разрешал его срывать.       — Видел бы ты своё лицо — обхохотался бы, — невесело проговаривает Коори, не сводя с него взгляда, и Фурута встряхивает его, кривясь от отвращения.       — Больной, — выплёвывает он и отпускает ворот майки. Коори отступает на полшага и тяжело выпрямляется.       — Да, я же сообщил по телефону, — кивает он и усмехается: — Ты знал, что депрессия тоже болезнь?       — Ну надо же, — наигранно-сокрушенно тянет Фурута. — Какая жалость, следователь особого класса Уи Коори. Что я могу для вас сделать? Прописать курс лечения? — Он подходит, постепенно сокращая расстояние. — Обогреть, приласкать? — Кладёт руки на плечи и с силой стискивает на них пальцы, впиваясь ногтями в кожу сквозь ткань. — Для вас же, может быть, больше никто такого не сделает, — ласково продолжает он и вкрадчивым шёпотом заканчивает: — Некому.       На лице Коори мелькает та самая эмоция, которая появилась, когда он увидел голову Ихей, и Фурута впервые за день удовлетворённо улыбается.       — Отъебаться, — чеканит Коори тихо и холодно смотрит Фуруте в глаза. — Вот что вы можете для меня сейчас сделать, директор-сан.       Губы Фуруты растягиваются ещё шире, и он нежно гладит Коори по плечам.       — Посмотрел бы я на лицо Аримы-сана, если бы он увидел тебя в таком состоянии, — с нотками осуждения проговаривает он и поднимает руку, чтобы провести пальцем по тонким поджавшимся губам. — Но мы ему не скажем, — добавляет он тихо, будто про себя, и разворачивается, мгновенно теряя всякий интерес. — Жду завтра на работе, Коори, — бросает он через плечо. — Депрессия не является уважительной причиной для пропуска, а в наше время даже смерть не является непреодолимой преградой, — усмехается он на прощание и, выйдя наружу, хлопает дверью.       Ему даже не надо оглядываться, чтобы ярко представить, как Коори на него сейчас смотрит.       Следующим утром тень возвращается на место, неслышно идет по пятам и прикрывает спину, но Фурута всё равно оглядывается, чтобы послать ей обворожительную улыбку, значащую только одно: тени больше никогда не стоит отделяться, потому что Фурута не промахнётся, ни намеренно, ни случайно.