Оруженосец

И не слышно ничего, кроме хруста сухого вереска и песка под ногами. Носит ветер пепел дальних костров и запах кобыльего пота. Но не раздаётся привычных звуков стана, лишь животный, горький вой носится над походными палатами. То мать, сжав в пальцах меховую жилетку, провожает сына на верную смерть. Ещё до того, как взошло солнце, обозначив час расставания, гремел в племени праздник. Праздник во имя величайшего из воинов, однажды приручившего самого Духа Битв. И каждый знал, что не за празднеством пришёл он, а за верным учеником, что последует за ним в пекло битв. И каждый знал, что ни один ещё ребёнок не вернулся в племя живым, канул в вечности с такими же, как он. В этот раз Волк пришёл вместе с вечерним туманом, слившись сединой с каплями искрящейся воды. Стоило доспехам блеснуть на горизонте, как Хонка бросила наземь иглу со шкурами и, спотыкаясь, кинулась к шумно играющим мальчишкам. Едва ли не за ухо она выловила из хохочущего клубка своего сына и потащила к палатке. Времени было совсем мало, к ЕГО приходу её долгожданный сын, драгоценный дар богов, должен быть далеко.  — Собирайся! Иди следи за стадом отца и не смей уходить до завтрашнего заката, иначе спустим с тебя три шкуры! Инчи не надо было повторять дважды. Стоило мальчонке скрыться за горизонтом с рукодельным ножичком за поясом, как в племя, не издавая лишнего шороха, вошёл Воин. И начался пир. Мужчины громко выпивали за великие победы, а женщины едва дышали, строго косясь на восторженных сыновей. Маленький пастух видел праздник издалека, но угрозы матери сильнее были праздного любопытства. И так бы спасён был выстраданный ребёнок, счастлива бы была безрадостная Хонка, если бы не провидение. Если бы не судьба, уготованная юному Инчи. Есть лишь одно, что может заглушить у мальчишки страх — гордость. И именно она подгоняла юного охотника, одним ножиком зарезавшего двух волков, накинувшихся было на стадо. Мать поймёт! Поймёт и обязательно угостит сладкой лепёшкой, ведь он герой, герой, который расправился со страшными хищниками. Вот он забегает в границы лагеря и уже кричит матери о своей победе. Хонка вскакивает с места и, на бегу подхватывая сына, несётся прочь, одурманенная взглядом, брошенным Воином на её единственного ребёнка. В сотне метров от стана она падает на колени и, сжимая в объятиях сына, громко плачет, и вторит ей звериный вой, что стал за века песнью несчастных матерей. Спиной она чувствует приближение Волка, что вот-вот отберёт её драгоценного малыша, слышит грузные шаги мужа, уже оттаскивающего мать от ребёнка. Да только где ему победить скорбь матери. Хонка, кажется, больше не двигается, лишь всхлипывает, обнимая сына, который так и не понял, что только что натворил. Волк смотрит на него с интересом и одобрением. Это, конечно, подкупает молодое, тщеславное сердце. И вот он уже сам выпутывается из материнских рук и идёт к Воину.  — Твой сын сделал выбор, быстрая Хонка, — изрекает Волк. Да только не было ни у кого выбора.