Стар Трек (драбблы)

- Капитан, - окликнул Спок, и Кирк, уже войдя в турболифт, вежливо его подождал. Альфа-смена закончилась, и оба старших офицера покидали мостик. - Да, мистер Спок? - Вы играете в шахматы? Джим удивленно поднял глаза на друга: - Нет, с чего бы? - В последний сеанс связи с послом Споком… - Он сказал, что тот, его Кирк, играл? - Да. Джим раздраженно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. На протяжении этих двух лет их исследовательской миссии Спок случайно или намеренно взял за привычку сравнивать Джима с Кирком из вселенной посла. Тот, другой, окончил академию с отличием и прошел все ступени карьерного роста, показав себя блестящим офицером на каждой занимаемой должности. Джима едва не выперли из академии, и только счастливая случайность, гибель основного кадрового состава да настойчивость адмирала Пайка посадили его в кресло капитана. К которому, как год спустя признал Пайк, Джим был не готов. У того, другого, на борту царила железная дисциплина. У Джима только за сегодняшнюю смену Ухура дважды позволила себе фыркнуть на его слова, а Боунз и вовсе обозвал идиотом по громкой связи. Надо ли говорить, что эти и прочие сравнения безумно раздражали? - Ну, а я не играю, - с мрачным вызовом заявил Джим, выходя на жилую палубу и чувствуя, как в груди зреет горькая злость, вызванная не столько очередным сравнением с тем, кем Джим определенно не являлся, но догадкой, почему тот, другой, играл в шахматы. Шахматы любил отец. С его смертью все пошло наперекосяк. Передернув плечами, Джим развернулся, не дойдя до своей каюты, и быстрым шагом направился на седьмую палубу, где располагался голодек. Активировав закодированную программу, хорошо запрятанную даже от вездесущего Спока, он вышел прямо навстречу белому песку, яркому солнцу, безоблачному небу и, конечно, ультрамариновому океану. Теплый бриз овевал лицо, и Джим с наслаждением вдохнул соленый воздух. - Снова пляж, капитан? – заметили за его спиной. – Коммандер опять нашел в чем сравнить вас с двойником? Хмыкнув, Джим скинул с себя сразу желтую и черную форменки, разулся, с удовольствием зарылся голыми ступнями в песок и, оставшись в одних брюках, обернулся. - Готов? - А ты? – протянул Хан со скрытой, насмешливой издевкой. В этой своей черной форме, что так ему шла и так неуместно смотрелась на солнечном пляже, он казался чужаком, случайным элементом. Совсем как… Джим осклабился и принял боевую стойку. Хан склонил голову, оценил выбранный соперником стиль и двинулся на сближение. Снова. Они кружат друг напротив друга, обмениваются пробными ударами, блокируют или подставляются для контрудара. - Что на этот раз, капитан? – спрашивает Хан участливо и делает молниеносную подсечку. Джим падает, но тут же перекатывается и встает на ноги. - Шахматы, - рычит он и обрушивает на соперника серию в корпус и лицо. Хан выдерживает, выжидает момент. Джим быстро открывается для контрудара локтем, и Хан наносит его в голову без всякой жалости. Джим падает как подкошенный. Тяжело выдыхает в песок и переваливается на спину, жмуря глаза. Голова гудит и кружится. - Так что там с шахматами? – продолжает интересоваться Хан, усаживаясь рядом с Джимом. - Другой играл в шахматы, - сплюнув кровь, апатично хрипит он. И добавляет: - Как отец. - И что? – помолчав, спрашивает аугмент. – Накатила жалость к самому себе? Джим кривится, но после небольшого раздумья растягивает разбитые губы в улыбке: - Ага. - Шел бы ты, капитан, - вздыхает Хан, глядя на синюю полосу далекого горизонта, - в шахматы играть. - А я не умею, - весело отзывается Джим, и почему-то это признание больше не режет изнутри. Напротив, оно даже успокаивает. Хан молчит. Океанские волны лениво набегают на берег, и Джим почти жалеет, что находится от них слишком далеко. - Научить? – вдруг спрашивает Хан, не поворачивая головы. Джим изумленно смотрит на него, хмурится, колеблется, но неожиданно для себя соглашается. У Джима прекрасная память, живой, подвижный ум и незаурядное воображение. Все это Хан признает, поставив ему четырнадцатый по счету мат. - Еще партию! – азартно требует Джим, мимоходом потирая утомленные глаза. - Достаточно на сегодня, - обрывает его Хан, демонстративно вставая и поворачиваясь к Джиму спиной. – Идите, капитан, я устал. - Ты не можешь устать, - хмыкает Джим, получая в награду смешок и полный сарказма ответ: - Вы утомите любого. Джим покидает голодек измотанным, но странно обновленным. На душе покой, в крови пульсирует адреналин и все просто замечательно. И интересно. Джим создал голо-матрицу Хана от балды, из чистого интереса. Загрузил в компьютер все записи, на которых хоть мельком появлялся аугмент, с нуля написал поведенческие подпрограммы, скрупулезно построил объемную проекцию, проработал малейшие детали. А когда закончил, запустил программу и избил, что есть сил. Вернее попытался избить. Голограмма получилась на редкость качественная: Хан не просто уклонился от каждого удара, отказываясь позволять себя бить, он еще и сдачу дал. В общем, Джим славно выпустил пар, схлопотав уйму гематом и ушибов. Перепрограммировать Хана быть слабее или не отвечать на удары не поднялась рука. И удалить его Джим тоже не смог. Не захотел. Хан стал отдушиной, тем, с кем можно спокойно поговорить, не боясь задеть чувства или уронить собственный авторитет. С Ханом легко, спокойно и свободно. Хотя, конечно, он не Хан, а голограмма, и Джим, конечно, не забывает об этом. Вот только приходит он к нему все чаще и чаще. И засиживается допоздна. Хан уже, вон, сам его выставляет. Интересно только, откуда голограмма знает, как играть в шахматы? Джим определенно не вносил эту информацию. Не будь он настолько уставшим и настолько довольным, непременно перелопатил бы все подсистемы. Но Джим устал, и вместо этого просто ложится спать. А где-то там, в тысячах световых лет, реальный и, главное, бодрствующий Хан с не меньшим удовлетворением отключает симуляцию. Сделка с верхушкой Звездного флота, что так и не осмелилась отказаться от его талантов, позволила ему пробудить товарищей и помочь им адаптироваться в новом мире. Большинство из них были вовсе не солдаты, а врачи, инженеры, ученые и просто талантливые люди. Когда адмиралы убедились в этом, то охотно приняли их в ряды граждан Федерации. Хан и те, кто пожелал остаться работать под его началом, присоединились к 31 отделу, сделав его как никогда эффективным. Работы у Хана достаточно, но что-то – предчувствие? – заставляет его однажды взломать защиту «Энтерпрайз» и проверить, как дела у команды… нет, Хан не обманывал себя: он хотел знать, как поживает капитан. Тот, кто поверил ему вопреки ослепляющей жажде мести. Тот, кто, рискуя всем, включая собственный экипаж, отчаянно старался поступить правильно. Тот, кто умер за своих людей, и тот, в ком теперь бежала его, Хана, кровь. Джеймс Тиберий Кирк. Да, капитан умел удивить. Хан ожидал многого, но застать Кирка за созданием его собственного голографического образа было несколько… интересно. Настолько интересно, что, понаблюдав какое-то время за взаимоотношением Кирка и голограммы, он внес в матрицу личности корректировки и дополнительные скрытые подпрограммы. Небольшая предварительная работа, и всякий раз, как Джим активировал голограмму, Хан имел возможность подключиться и создать симуляцию самого себя, заняв место своего искусственного двойника. Поначалу он делал это лишь время от времени, но чем больше Джим ему рассказывал, чем больше раскрывался, тем чаще стали происходить эти подмены. Дошло до того, что если Хан не мог воспользоваться симуляцией, то ревностно следил за всем, что происходило на голодеке. Уже год длилось их общение. Скоро Джим обо всем догадается. Хан ждет этого момента. Ждет, потому что, как и Джим, он терпеть не мог собственного двойника. От автора: да, голодек появится только в 24 веке, я в курсе. Но уж больно идея соблазнительная)