Сказки

      Как водится издревле в недалёких семейных кругах мутировавших на ядерной энергии Фукусимы фикусов, сидел себе Куст никого не трогал. Шуршал немного пакостными лапишками в телефоне, гоготал над смешными шуточками, терроризировал разжиревший бочок хозяйского жониха, что любитель борщечка, дразнил дедулю Мадару, и жизнь его протекала в классических традиция обломовщины.       Но рано или поздно по задумке неизвестных ФСБшных сил, а возможно великого корейского рандома, приходит конец даже мёртвому спокойствию. В один пригожий сентябрьский день, клишировано никак и ничем не предвещающий беды, кто-то внезапно вдруг от куда ни возьмись дерзко-резко, как понос, с ноги вынес дверь в ленту.       Посреди советской два на два кухоньки материализовался юноша, прямо скажем странный — раскосый азиатский интерфейс, с такими оленьими глазёнками, что в пору потонуть какой-нибудь пятнадцатилетней ссыкле, сам — метр с кепкой, размалёванный цветастой картинкой во всю руку аки гжель, красивенький, как куколка, сладенький, аж сожрать хочется, но страшно подавиться пудрой в шестьдесят три слоя. Не кухня прям, а всемирная точка респа. Парниша огляделся, поводил носом, вынюхивая еду, и нашёл в углу обалдевший Куст. Начал парниша с претензий:       — Экскиземуа, ёпта, — хрюкнул аккуратный нос намалёванного райской кистью принца, только без коня. — А ничо тот факт, что мы двенадцать лет ебашим как проклятые, со всех сторон на всех козах подъезжаем, а ты на нас внимания не обращаешь!       Куст, как есть, оторопел. Заморгал через раз нервным тиком. Телефон в припадке прижался к сухой коре, прикрывая космических размеров дыру в ленте.       — Пардоньте сударь, вы белены клевали? — залепетали листья.       — Может и клевал, она вкусная? — не вынимая рук из карманов парниша свойски подошёл к холодильнику. — Есть чо пожрать?       Не то чтобы Куст удивился азиатскому интерфейсу близ его роскошной клавиатуры — вон, один на диванчике в зале бочок покрывает парой аппетитных кэгэ, и ведь очень даже замешан — япошки там, монголы, но этого — точно, совершенно точно видит впервые! Ибо полярность интересов расположена с другого конца географии. Покушаться на территорию без интересов и слюноотделения он чот не собирался, и на тебе! Само пришло. Так сказать — первый кто смог.       Тем временем парняга нагрёб с советских решёток докторской колбасы, кусок плесневелого сырка «Дружба» и рисовые лепёхи. Усадил упругую попенцию на стол перед не падким взглядом растительного интереса и принялся с таким аппетитом жевать, что серьги в ушке довольно позвякивают и крошки в стороны летят.       — Это ж откуда такая красота на нас свалилась? — Куст отмёл от себя крошки.       Парень уставился на Куст осуждающе, мол, вы тут совсем охренели — на мне трусы от кляйна-майна, Куст на него — ты кто юродивый?       Тишина, песок метёт жаркий ветер, клубки перекати-поле шаркают за спинами и где-то за кадром играет музыка ковбойской дуэли. Ладошки намокли, подрагивают над рукоятью револьвера.       И тут в переглядки фикуса против не фикуса вальяжной походкой ворвался Обито. Остановился меж цветастых шторок, прибитых гвоздями к косяку, почухал брюшко и флегматично уставился на пришельца, пришелец, не переставая попеременно, будто отнимают, откусывать от колбасы и «Дружбы» уставился на него, Куст метался меж ними. Так и продолжалось бы Противостояние Трёх до самого пришествия владычицы сей усыпальницы и раздачи люлей за несанкционированную оккупацию кухни, но тут Обито выдавил:       — Ка-ацура?       — Какой Кацура! — взорвался Куст. — Ты где видел, чтобы Кацура такое хлебало отъел! Он, божьей помощью, худеньким помер!       — Ага, или твоей, — растоптанные тапки прошёрхали по шарканному линолеуму к газовой плите.       — Вот нинада мне лишние трупы приписывать! Вкусный был, не отрицаю! Я давился и плакал, но все вопросы Кишиморде! Зовут-то тебя как, расписной?       Парняга, не совладав размерами рта с куском докторской, промычал невнятное круглыми буквами.       — Ну Чоня, так Чоня, — пожались ветки. — Как боженька смолвила. И что же ты, Чоня, хочешь?       Обито гыгыкнул, наливая в кружку кипяток. Чоня увяз зубами в жопке колбасы — не оторвать прям, пробубнил невнятно, опять же круглыми буквами.       — Любви и ласки? Да ещё и внимания? — Куст иронично улыбнулся. Скрутил самокрутку из листа, присел на кортаны и по-десантски закурил. — А ты отдаёшь себе отчёт, сынок, что последствия могут тебя не порадовать? Многие приходят ко мне с просьбами, которых не осознают, и не могут вынести. Желания такие мрази, что сбываются, это не всегда плохо, если знаешь, чего хочешь. А ты, я вижу, не знаешь. Зелен ещё, юн. Послушай старика, у меня опыта много, вот, что я тебе скажу. Уходи. Уходи не оборачивайся, живи свою жизнь, расти детей. В чём счастье, брат…       — Акстись, зелень! — Обито прыжком прыснул в Куст святой водой и отскочил в угол кухни. Куст зашипел аки вампир от чеснока. — Опять на тебя тля напала!       Пока Куст отплевывался и вытирался полосатым полотенчиком, Чоня с восторгом доедал докторскую.       — Ходят слухи, — Чоня чавкнул пару раз колбасной жопкой, — что ты исполняешь желания…       — Иди на хер. Сразу! — отрезал Куст. — Для таких как ты это функция недоступна, даже по премиум подписке.       — Почему-у? — выпучились и без того огромные глазищи.       — Покоченушта! Капуста тоже в борщ не хотела, вот почему! Мой ответ — нет!       — Как это нет? — подскочил парнишка, хлопнул ладонью по столу — от неё аж радуга вспыхнула. — Других значит любишь, внимание уделяешь, по головке гладишь, а меня что же? Почему меня обделил? Я так старался!       — Нет, — Куст угнездился в горшок, накинул на имитацию лица имитацию очков для чтения и деловитости и уставился в книжку.       Чоня со вздохом перевернул книгу правильной стороной и пригрозил:       — А не согласишься, — он закинул сигаретку меж пухлых губёшек. Обито помог прикурить. — Я ещё и друга приведу. А потом ещё. Пятерых.       — Ах, ты блядина! — взорвался Куст. Книга зарядила в Обито. — Мне дела до тебя нет как и до твоей компашки! Не хочу, слышишь, паршивец! Не хочу ничего о тебе знать! Вот ещё, цаца нашёлся! Да и куда бы! — жестикулировал Куст и аж подпрыгивал в горшке. — Это сколько матчасти учить! У меня столько годичных колец нету! У вас же одна морда на семерых, как вас отличать?       — Разберёшься, — усмехнулся Чоня.       — Да и как? Как? Ты ведь живой, дурачок! — Куст участливо припал прохладными листьями к лицу Чони и едва не схватил перелом сердечной ветки от вида его пухлых щёчек, но как истинный японский представитель самурайских фикусов пересилил себя силой земной воли. — Я на живое не падкий, мне дохлятину подавай! А ты же — настоящий, тёплый, из мяса. Как твоим ротиком глупости шлёпать? Тебе жить и жить, иди спокойно, не губи ни себя, ни других. Лови удовольствие в том, что уже есть. Я — жуткая жуть! Тёмное зло! Его величество — отчаянье! Я соплей не развожу, кишки жру и мозгами маски на ночь делаю! Ем девственников и пью детей через трубочку! По добру, по здорову, последний контрольный — беги от меня, я твои слёзы! Предупреждаю: все умрёте! Жестокой смертью в неподобающем виде!       — Уи-и-и-и!!! — запрыгал от счастья Чоня.       — Отставить поросячий восторг! — возмутился Куст. — Нет, ты посмотри на него! Не надо оно тебе, не надо!       — Надо! Внимания от тебя хочу. А то устал, всё одно и то же.       — Может я тебе махорку упакую, а? — великодушно пропели кустовы уста. — Обойдёмся малой кровью?       — Неа!       Обито налил по бокальчику винишка. Зазвенел хрусталь, представители человеков пригубили. Чоня полировал колбасу, Обито утренний борщец.       Ждали. Смеркалось. В соседнем доме зажглись окна, а в дверной проём вставился ключ.       Предчувствуя спасение, Куст драматично, по Станиславскому, упал без чувств, припечатав лист ко лбу, надеясь на внезапную милость и пожаление, но парниша оказался упрямее, чем на первый взгляд. Его невозмутимое лицо и заискивающее покусывание губы, солидарное попивание винца и взгляд с живым интересом, подпилил деревянный узелок в сердцевине.       — Гляди, как цену набивает, — с усмешкой отсёрбнул из бокала Обито. — В наше время косточки наши обсасывал, а тут, смотри-ка, святошей прикидывается. Нравишься, видать.       — А ну заткнись! — взъярился Куст. — Надо было тебя под тем камнем оставить! Ещё и вторым придавить! Щас придёт спасительница моя, она вам обоим патлы повырывает за то, что меня, любимого, вянуть заставляете!       К сожалению, спасение не стряслось. Ключ пару раз прокрутился, но дверь в горницу не отварилась. Виной тому тонкие стены хрущёвки и громкие замки, от того и перепутал фикус собственный замок с соседским.       — Так-так, — недовольно закряхтел Куст. — Не сошлись, значит, звёзды. Если пройдёшь проверку, я подумаю! Женат?       — Нет, — отрицательно брякнул весь пирсинг на лице.       — Девка есть?       — Нет!       — Дружину свою крепко любишь и предан до самой смертушки?       — Да!       — А если выбирать одного придётся, что будешь делать?       Винда зависла. В глазах закрутился значок загрузки с типичным звуком Dial-Up Modem.       — Ясно, — довольно ухмыльнулся Куст, — тупенький. Люблю тупеньких. Они весёлые, от них проблем больше. Любят геморрой на жопушку наживать.       — Отпусти ребёнка, — вздохнул Обито.       — А я и не держу!       — А зачем выбирать? — подгрузились файлы.       — Сиськи любишь?       Чоня ахнул, издал писк умирающего хомяка, побледнел, посинел и спрятался в собственном вороте собственной одежды. В воздухе запахло палёными поросячьими ушами того и гляди дом загорится от неловкости и смущения. Из ворота засвистел пар.       — Попазол?! — добил Куст обвинением пока Чоня в себя не пришёл. — Отвечай!       Чоня вздоргнул. Из ворота появились блестящие от слёзок глазки.       — Ну, нет же… — обиженно затряслись губёшки.       — Не дави, — улыбнулся Обито, — он от сиськи в себя не скоро придёт. Жалко тебе что ли придушить мальца?       — Это у тебя малец, — огрызнулся Куст, и скрипя зубами, сдался. — Аа-а-ар-р, — иначе, если распрекрасная мордашка так и станет безутешно рыдать, то и опухнет не хуже алкаша, и древесину всю попортит. — Вот значит как ты со мной, ирод бессовестный, душегуб упрямый! Ладно, уболтал, чертяка языкатый. Уболтал — не проси пощады!       — Пра-авда-а-а? — не веря ушам, Чоня уставился взглядом кота в сапогах с нечеловеческой любовью, умоляя и развращая одновременно — талантливый! Слеза картинно, как по сценарию, перелилась на щеке перламутром, а на нижней губе трагично блеснула пара колечек.       — Правда-а… — погладил Куст по трогательным кудряшкам, прижимая к холодной коре милую щёчку. — Теперь пеняй на себя.