Оливер

      Телега тащилась по грязи, дождь лил, не переставая, Оливер тянул лошадь за поводья, но вскоре она уперлась, встала и отказалась двигаться дальше. Мальчишка всплеснул руками, схватился за голову, потом ещё раз попробовал сдвинуть с места животное, но лошадь и шагу не желала ступать.       — Господи, — Оливер беспомощно огляделся по сторонам. Ночь стояла глубокая, тьма — кромешная, тогда он попробовал воздух на ощупь и наткнулся на куст. Оли с трудом отломал ветку, очистил её от листвы, снова на ощупь прошёл вперед, уселся на козлы телеги и замахнулся кнутом. Но ударить так и не смог. Сколько раз он видел, как отец хлестал несчастных лошадей, особенно когда был пьян и злился. Оливер осуждал его за такую жестокость, но и слово боялся сказать, потому что отец мог легко побить его и за меньшую мелочь, но сейчас, вспомнив муки бедных животных, Оливер опустил хлыст, а потом отбросил его в сторону. Он слез с телеги и опять подошел к лошади спереди.       — Ну, давай же, — обратился он к ней. — Ещё немного. А вдруг мы выйдем к дороге. Вон там, вдалеке, что-то светится. Вдруг нам помогут, — он опять потянул коня на себя. Животное тяжко вздохнуло и из последних сил вновь попыталось тащить воз за собой, но пока они стояли, колеса телеги так глубоко увязли в грязи, что сдвинуть повозку с места не удалось даже на дюйм. Лошадь упала на колени и вовсе завалилась бы на бок, если бы не упряжка. Оливер понял, что она совершенно без сил. Он снова подумал о кнуте, но тут же отогнал эту мысль, закрыл лицо руками и бухнулся на колени рядом с животным. Лошадь прижалось к нему головой, будто просила прощения, и Оливер обнял её, горько расплакавшись.       На телеге что-то зашевелилось, послышался тоненький детский голосок:       — Оли, мы поедем? Мы все промокли, — а ему вторил другой: — Я хочу есть.       Трое младших: два мальчика-близнеца и сестрица, прятались от дождя под толстым холщовым покрывалом, пропитанным смолой, но и оно уже было насквозь мокрое. Ветер добавлял проблем, принося с порывами хлесткие струи воды, кромешная тьма заставила их сбиться с пути, и утешало только одно: было не так уж холодно. Лето на юге Ирии было жарким, дожди — тёплыми, и если бы не революция в проклятой Аронии, можно было бы наслаждаться этим от души. Бегать вокруг огромного костра, нырять в озеро, освещаемое со всех сторон яркими факелами, а после с визгом выскакивать на берег и прыгать в объятья толстой няньки и её доброго мужа, которые уже ждали на берегу — под крышей садовой террасы, с чистыми полотенцами в руках… Оливер замечтался, на мгновение вспомнив прежнюю жизнь, но быстро вернулся в тяжкое настоящее. Теперь город сожжён, поместье разорено и разграблено, няньку с мужем забрали солдаты, потому что они были неграми, а лишняя рабочая сила нигде и никогда не мешала. Их увели вместе со скотом — увезли в повозке, куда скинули всё награбленное, а дом напоследок подожгли. К счастью, пожар не распространился далеко — хлынул спасительный ливень, и часть дома осталась цела. Но Оливеру сейчас не было от этого никакой радости, ибо этот дом они всё равно покинули.       — Доедем до деревни и поедим, — ответил он детям, стараясь скрыть гнусавость в голосе, появившуюся от слёз. — Пусть лошадь отдохнет. А вы пока получше укройте маму, чтоб на неё не капал дождь.       Когда в поместье ворвались вражеские солдаты, отец Оливера сбежал, оставив жену и детей на произвол судьбы. Но позже вернулся, и то ли от стыда, а скорее — от собственной дурости, стал пить ещё сильнее и в итоге, спустя два дня после нападения, допился до чертиков и утонул в дождевой луже, свалившись туда лицом в одну безлунную ночь. Глупая и бездарная смерть, но Оливер пожалел лишь об одном — что этого не случилось раньше. Хорошо ещё, что дядюшка Эдвард не видел всего того кошмара, который был учинен в его доме. Дядюшка Эдвард Робиньер — хозяин поместья, старший брат отца Оливера, умер год назад от сердечной болезни, и мать позвала второго сына (некогда изгнанного) с семьёй под отчий кров, чтобы не остаться одной на старости лет. Но в первые же месяцы совместного жития она горько об этом пожалела. Отец Оливера, уже не сдерживаемый братом, да и вообще никем не сдерживаемый, первым делом разогнал всех слуг и рабочих, ибо не желал кормить их и платить им жалование, плодородные земли продал за бесценок, а некоторые наделы даже проиграл в карты. Вырученные деньги он тратил в городе на выпивку и шлюх, снова и снова играл, и всё равно умудрился, даже имея средства, оказаться в долгах ещё больших, чем были до этого. Едва не попавшись в лапы кредиторов, он бежал от расправы, две недели прятался в тайных подвалах поместья, но тут в Аронии грянула революция, был свергнут король Фердинанд, и аронцы, приведя к власти парламент во главе с гранд-министром Ровелем, который вышел «из народа» и люто ненавидел аристократию, начали наводить порядки и в Ирии. Ирия — родина Оливера, уже много веков была полностью подвластна Аронии и практически являлась её колонией, снабжая главную державу кофе, хлопком, сахарным тростником и непомерным количеством высококлассных виноградных вин. Сама Ирия не особо богатела от собственных ресурсов, но зато могла жить в мире и покое под покровительством сильной и влиятельной во всех отношениях державы. Вплоть до недавней революции.       Переворот в Аронии стал для маленькой Ирии самой настоящей трагедией. На нынешний момент в стране правил юный принц Измир, причем правил довольно неплохо, хоть и являлся всего лишь любовником аронского короля Фердинанда, и власть его была очень условной и ограниченной, но всё же, обладая хитростью и острым умом, он сумел обратить эту любовную связь на пользу своей страны. Народ искренне привязался к молодому правителю и каждый день молил Бога о том, чтоб интерес короля Аронии к своему прекрасному фавориту никогда не угасал.       Назначать королевских возлюбленных на трон Ирии, будь они мужского или женского пола, было давней традицией в стране и, как нетрудно догадаться, правители часто менялись. Вот народ и молился о постоянстве, но увы, революция безжалостно перечеркнула все их надежды, и под угрозой оказалась не только корона юного принца, но и его голова.       Но остальной мир воспринял переворот в Аронии более равнодушно и видел в этом всего лишь досадное недоразумение, которое вскоре должно исправиться, поэтому ожидал скорого падения парламента и пока в открытую не вмешивался в конфликт. Только Ароссия пригрозила Аронии войной и начала собирать силы и заключать военные союзы — но больше для устрашения. Потому что главной причиной беды в Аронии стало то, что король Фердинанд слыл, да и в самом деле являлся, самодуром и психопатом. Обладая жестким и беспринципным характером, он быстро настроил против себя весь народ и даже своих министров, и этим тут же воспользовалась набирающая силу буржуазия. Восстание длилось недолго — народ и армия полностью поддержали революционеров, и короля Фердинанда, до последнего не верившего в то, что «чернь осмелится причинить своему монарху хоть какой-нибудь вред», безжалостно убили в собственном дворце, заколов как собаку. И мир ничуть не удивился подобному исходу, зная характер короля, поэтому, пока Ароссия, якобы возмущенная положением дел во взбунтовавшейся союзной стране, пугала её войной, остальные державы потихоньку подыскивали другую кандидатуру на трон Аронии и были уверены в успехе.       Но на всё это требовалось время. И пусть будущее парламента было предрешено, но пока он ещё держался у власти и в основном за счет того, что армии разрешили грабить несчастную Ирию. Местное население впервые за многие века подверглось такой жестокой расправе: солдаты парламента заполонили маленькую страну, жгли города, убивали не успевших сбежать богачей и забирали их рабов и наёмных рабочих, грабили поместья, а поскольку всё захваченное, в том числе и рабочая сила, увозилось и угонялось прямо в Аронию, то народ в конце концов решил, что революция была лишь поводом и прикрытием, чтобы разорить маленькую страну-придаток и захватить её земли уже полностью, а не использовать их по договоренности, как было раньше. А заодно и лишить её влиятельных людей, которые уже давно тайно богатели на спекуляциях и набирали внутриполитический вес.       В общем, слухи ходили разные, но факт оставался фактом — жители Ирии находились в крайне плачевном положении и никто их не спасал, потому что раньше это было делом королевской армии, но сейчас войска Аронии были скорее похожи на банду мародёров, чем на защитников. Будто сам дьявол вырвался из этой некогда мирной и дружественной страны и принялся чинить беспорядки.       Ирийцы спасались, как могли: бросали поля, покидали плантации и поместья, бежали, кто куда, в том числе и в леса или же в заранее приготовленные гнёздышки, если таковые имелись в других — более спокойных странах, так что разорить богачей вряд ли бы удалось, разве что самых недальновидных, а вот простой народ пострадал сильно. В том числе и Оливер со своей семьей, хотя к простонародью его семейство не относилось. Это были очень обедневшие аристократы, но история с ними тоже произошла печальная. После нападения на их дом и особенно после смерти отца бабка Оливера, не выдержав потрясений, тронулась умом. Она и до этого была вздорной женщиной, не считающейся ни с чьими интересами, кроме интересов собственных сыновей, и поэтому не любила невестку, считая её главной причиной всех бед, происходящих с младшим сыном. А сейчас она и вовсе помешалась, прилюдно начав утверждать, что мать Оливера сама утопила мужа в луже или же подослала к нему убийцу, потому что накануне этого драматического события мать с отцом сильно повздорили, и муж ее ударил.       Отец тогда и в самом деле впервые поднял руку на жену, и в первые же в жизни Оливер решил противостоять родителю и заступился за мать. Конечно, ему здорово досталось и на теле его до сих пор виднелись два здоровенных синяка, но зато отец ушёл из дома и оставил мать в покое. А случилась ссора из-за того, что друзья-мошенники отца обчистили его в собственном же жилище, украв кошель с золотыми, а он всё валил на жену. Мать Оливера уже тогда поняла, что муж потерял последние остатки человечности из-за пьянства и тогда же подумывала уехать в деревню к родным, чтобы хотя бы родить в тишине — она была беременна. Но после того, как супруг неудачно упал в лужу и утонул, и после посыпавшихся на её голову новых возмутительных обвинений, она уже не колебалась ни минуты — собрала детей, и они отправились в путь.       Поехали на простой телеге, потому что экипаж дядюшки Эдварда был к этому времени уже давно пропит, а бричку увезли разорители. И хорошо ещё, что лошадь, лично принадлежавшая матери, при нападении аронцев сбежала в лес, а потом вернулась, в который уже раз проявив свой странный, недюжинный ум.       Семья двинулась в путь с утра, дважды они шли в обход по лесной дороге, чтобы обойти отряды аронских мародёров, однажды наткнулись на отряд ополчения, переночевали в лагере, и наутро их даже сопроводили до безопасной, хоть и очень плохой дороги, и всё было бы хорошо, если бы ближе к вечеру у матери не начались преждевременные роды. Оливер гнал лошадь так быстро, как только мог, в надежде найти помощь, но к его ужасу все деревни и поселения, которые встречались им по пути, были полностью разорены, а в довершение ко всему полил дождь, совсем стемнело, и лошадь, уставшая от бесконечной скачки, встала, как вкопанная, и отказывалась идти дальше. Мать, до этого тяжко и громко стонавшая, вдруг затихла, а может за шумом дождя её было не слышно. Лошадь сбилась с пути, телега увязла в грязи, и Оливер понял, что до утра они точно никуда не выберутся.       Он боялся подходить к матери, потому что никогда ещё не видел рожающих женщин — детей во время родов всегда выпроваживали к соседям, а потом говорили, что мама занемогла от скуки, и доктор принёс ей ребеночка, чтоб стало легче. Правда, Оливер уже давно не верил в эту сказку и прекрасно знал, откуда на самом деле берутся дети, но всё равно для него это процесс был чем-то далеким и нереальным, а когда мать начала стонать от схваток, он здорово испугался. И теперь мечтал об одном: только бы найти доктора или хоть какую-то женщину, которая в этом бы разбиралась и смогла помочь, но ничего у него так и не получилось. А к ночи и с началом дождя мама уже настолько громко кричала, что дети спрятались и зарыдали, и Оливер думал — сойдет с ума от всех этих душераздирающих звуков. Может поэтому он и сбился с дороги, и сейчас чувствовал себя виноватым. Он даже решился приблизиться к матери, чтобы поговорить, положил ей руку на лоб, но он весь пылал, а мать, похоже, даже не узнала сына. Видимо, у неё начался бред, и Оливера это напугало ещё больше. Он поскорее взял лошадь под уздцы, потянул её за собой и они двинулись дальше, но заблудились только сильнее.       И теперь он стоял на коленях около обессилевшего животного, вытирал лицо от дождя и слёз и не знал, что ему делать. Звуки затихли, кроме порывов ветра и шума дождя не было слышно ничего, дети тоже молчали, но почему-то это видимое спокойствие не принесло облегчения. Оливер встал с колен и ещё раз попробовал помочь подняться лошади, но всё было бесполезно. Бедное животное очень страдало, будто и правда понимало свою беспомощность и вину, пыталось встать, но так ничем и не смогло помочь своему хозяину. Оливер снова заплакал, на этот раз навзрыд, но когда младшие тоже завыли ему в унисон, пришлось замолчать. Он шикнул на них и сказал, что просто ударился о камень и ему больно, но сейчас всё пройдет, они отдохнут и двинутся дальше. Конечно, это была неправда, но дети поверили и замолчали.       — Мама спит! — крикнула сестра. — У неё закрыты глаза, и она нас не слышит.       — Пусть спит, — ответил ей Оливер, стараясь не думать о худшем. — Мама устала, у неё сильно болел живот.       — А, — девочка закусила губу, но вдруг подалась вперед и громко воскликнула. — Там огонь! Огонь! Это чёрт приближается! Он нас заберёт!       Она уже хотела заплакать, но Оливер кинулся к ней, быстро закрыл ей рот рукой и оглянулся.       — Помолчи, — тихо проговорил он. — Посмотрим, кто это. Может быть нам помогут, — хотя, кроме разбойников и мародёров, Оливер мало кого ожидал увидеть, но всё же надеялся и внимательно присматривался к приближающемуся свету факела. Он отпустил сестру и двинулся навстречу идущему. А тот подошёл совсем близко.       — Доброй ночи!       Это был парень лет двадцати — не больше, и кажется, из наёмных рабочих — из тех, кого ещё не согнали захватчики. К счастью, он был хотя бы белым, потому что от негров сейчас можно было ждать чего угодно. Далеко не все хозяева обращались с рабами гуманно, и теперь некоторым из них мог выпасть хороший случай поквитаться.       — Ты кто такой? — Оливер встретил парня вопросом. — Зачем сюда идешь?       Пришедший посветил на него факелом, осмотрел с ног до головы и вдруг весело посмеялся.       — Ты зачем оделась в мужское платье? — спросил он. — Думаешь, так разбойники не распознают в тебе девицу?       — Я не девица! — Оливер в который уже раз отбивался от подобных насмешек. — Я мужчина, и одежда на мне та, которая и должна быть!       — Правда? — лицо подошедшего юноши стало удивлённо-растерянным, взгляд его потеплел, а в глазах появилась едва заметная и, как показалось Оливеру, совсем неуместная нежность. — Невероятно. А… могу я удостовериться?       Оливер закатил глаза, состроил гримасу человека, уставшего от подобных придирок, и резким движением раздвинул мокрые кружевные жабо своей рубашки.       — На вот, смотри, — показал он плоскую мужскую грудь, по которой лилась дождевая вода. — Что ещё тебе показать? Или этого хватит?       Парень подошёл ближе, удивлённо поднял лицо Оливера за подбородок, рассмотрел его.       — Не может этого быть. Да ты красив, как девица. Прекрасней принца Измира. Я думал — он совершенство, но ты…       Оливер стукнул его по руке.       — Не трогай меня, — он убрал мокрые пряди волос с лица, вытер от капель длинные, слипшиеся ресницы. — Ты убедился? — вымолвил он. — А теперь… не будешь ли так любезен сказать, кто ты такой.       Парень всё ещё смотрел на него и никак не мог оторваться. Но удивляться тут было нечему: Оливер был невероятно хорош собой, причём и в самом деле — по-женски. Длинные, вьющиеся светлые волосы, синие большие глаза с огромными ресницами, чувственный рот, изящество тела, которое вполне могло свести с ума и мужчину. И даже то, что он был весь мокрый, его ничуть не портило. Даже напротив…       — А я… — незнакомец обрёл, наконец, рассудок и голос. — Я Рональд Кэтер. Наёмный рабочий с фазенды. Мне удалось сбежать, когда всех там сгоняли в Аронию.       — А разве ты раб? — Оливер удивился.       — Нет. Но там никого и не спрашивали. Всех увели без разбора, а кто пытался противиться, тех убивали. Я в тот день опоздал, — он почесал свой бритый затылок, смущённо взлохматил ворох тёмных волос, спадающих на лоб. — В общем, я был на свидании, да сильно увлёкся. А когда вернулся и подъехал к поместью, сразу понял — дело плохо. Солдаты уже орудовали вовсю, слышались крики, проклятья. Я развернулся и сделал ноги. Ну, то есть погнал лошадей, что было сил, чтоб не попасться врагу. Вовсе мне не хочется батрачить на каких-то аронцев, как бы они не мечтали. Хотел пойти в ополчение, но пока не встретил отрядов.       — Зато я встретил, — Оливер говорил отвлечённо, потому что до сих пор никак не мог осмыслить и осознать, что жизнь так круто переменилась, и всё, что он слышит сейчас, правда. — Видел их, но направление указать смогу, наверное, только при свете, а сейчас… — он обернулся назад. — Со мной мать и трое детей. У матери начались роды — раньше времени. Мы все промокли. Ты не мог бы нам как-то помочь?       — Роды? — Рональд испуганно отступил на шаг, и Оливер вполне понимал, почему на лице у него появилось такое растерянное выражение: все мужчины боятся родов, ну разве что кроме врачей. — О, Боже…       — Да, — Оли отвернулся и с досадой прицокнул языком, прекрасно понимая, как это всё неловко и некстати, особенно для матери. Дождь поливал его, но он, кажется, этого не замечал. — И никого поблизости, — он снова вытер лицо. — Проклятье. Нам даже от дождя спрятаться негде. Только бы дождаться рассвета, но где переждать?       — О! — Рональд сразу обрадовался. — Вот в этом я смогу вам помочь. У меня есть фургон — тут, неподалёку, — он указал рукой куда-то в темноту. — Там сухо, и даже есть, что поесть, — парень нерешительно улыбнулся. — Давай, я отнесу туда твою маму — ты вряд ли её поднимешь, — он с сочувственной усмешкой осмотрел стройное тело Оливера, а тот опустил глаза. Ему было стыдно своей утонченности — он и правда был слаб, как барышня, но и крепким мужчиной стать пока не получалось. Его изящество приносило ему доход, и он мог втайне подкармливать семью (втайне от отца, конечно), но Рональду знать об этом было не обязательно.       — Если тебе не трудно, — Оливер подошёл к повозке, решив не обижаться. — Она здесь, правда молчит уже около получаса. Может, боли прошли и она заснула?       Рональд отдал ему факел, приблизился, откинул грубое покрывало с изможденного лица женщины. Взгляд его помрачнел.       — А знаешь что? — он расстроенно покачал головой, вздохнул. — Приходилось мне уже видеть такие лица. Ты вот что… — он откинул было покров с ног матери, но тут же накрыл её снова, быстро спрятав огромное, тёмное пятно, выступившее на юбке женщины. Два мальчика-близнеца неотрывно смотрели на Рональда испуганными глазёнками, и он боялся их ещё больше разволновать. Девочка уснула, лёжа у одного из братьев на руках. Усталость свалила её — она была ещё слишком мала. Рон повернулся к Оливеру.       — Пусть твои братья не смотрят, — попросил он.       Тот взглянул на близнецов.       — Отвернитесь. Этот человек — доктор, он осмотрит маму.         Мальчики, не сговариваясь, повернулись к старшим спиной, оставив сестру лежать, и тесно прижались друг к дружке. Оливер сказал детям первое, что пришло в голову, но Рональд и в самом деле, собравшись с силами, вдруг нервно сглотнул и, осторожно взяв женщину сначала за щиколотку, начал медленно и явно смущаясь просовывать руку ей под юбку.       — Эй, ты что делаешь? — Оли схватил его за рукав.       — Да подожди, — Рональд, стараясь справиться с волнением, немного повозил под юбкой рукой. Лицо его было напряженным, между бровей пролегла глубокая складка. — Всё очень плохо, — он вынул руку и показал её Оли — она была вся перепачкана красным. — Там всё в крови, и её очень много. На дне повозки не так уж и мокро, поэтому… это точно не дождь. И потом… — Рональд положил другую руку женщине на лоб. — Она должна быть горячей, а она холодная, как лёд, — он дотронулся до шеи матери, прислушался, потом послушал с другой стороны. — Да… Это я точно могу тебе сказать: она мертва, — он с сочувствием взглянул на Оливера. — Прости, мой друг, но непогода ей уже не страшна.