Мой личный сорт дофамина

      Блеклые проблески майского, золотисто-лучистого солнца робко и ненавязчиво пробивались сквозь тёмные пурпурно-малахитовые бархатные шторы, выполненные в странной и не известной мне до селе технике шитья, но изысканно смотревшиеся на фоне однотонных и незамысловатых обоев спальни супругов Фантомхайв. Всё бы ничего, да только права здесь я не имел находится, особенно под покровом ночи, или же ближе к утру, в то время, как госпожа находилась совершенно одна и несла все тяготы предприимчивого и эгоистичного отношения мужа к своей избраннице, частые побои и приступы агрессии, в которых разгорячённый нрав умалишённого супруга, позволявшего себе сквернословить и унижать миледи. В течении года господин так к ней и не прикоснулся, как к девушке, которую бы возжелал каждый, ценящий в этих слабых созданиях сильный нрав, сострадание и терпимость.

Она была прекрасна воистину.       Каждый бренный день, неотличимый от других, я выполнял свои обязанности по должности дворецкого и видел сотни людей, в окружении которых была она — непорочная, дьявольски чистая и прекрасная. Светлая улыбка молодой госпожи яро выделяла её среди всех — за эти шесть лет, канувших в лету, исчезла та нарочитая наивность, служившая лживой маской прикрытия истинной личности, способной противостоять даже мне, демону.

Она улыбалась и плакала.       Вечером, за чашечкой горячего и ароматного чая, приготовленным лично для неё с особым отношением, Элизабет неторопливо перелистывала страницы излюбленных книг, окропляя своими хрустальными слезами тонкую бумагу — Фантомхайв её не любил. Под тяжестью полотна ночной госпожи, её рубиновые веки медленно смыкались, и леди отправлялась в глубины сна, где могла забыться на время о том, что происходило наяву и именно в эту грустную пору.       Знаете, мне иногда казалось, что господин как никогда близок к разгадке собственной цели, но нет же, он умудрялся скользнуть мимо истинной истины на ложную истину и отойти на сотни шагов до финала своих приключений, когда был шагах в двух. Коим это кажется забавным, словно жизнь играет в кошки-мышки с моим контрактёром, а мне это казалось сплошным ребячеством и пустой тратой времени.

Сейчас я был заинтересован другой личностью.

***

      Этим утром я находился в, якобы, спальне супругов, по правде являющейся лишь комнатой миледи, третий час наблюдая за тем, как мягкие лучи света осторожно ложатся поверх нежной кожи лица Элизабет, замысловато придавая ей особый, сияющий и светящийся образ, словно ангел спустился на эту бренную землю… Её ресницы слегка дрогнули, а я застыл в немом изумлении, наблюдая за этим, словно придирчивый искусствовед «наблюдает» рождение Венеры.       Находясь в тени не пропускающих дневной свет плотных штор, я ощутил на себе изумлённый взгляд заспанного вида молодой девы, однозначно поймав себя на том, что желал бы видеть её в своём ложе, как если бы не в качестве супруги, то в роли прекрасной ночной подруги. — Себастьян? Что ты здесь делаешь? Что-то случилось с Сиэлем? — фраза прервала незыблемое молчание и тишину этого помещения, а как жаль, ведь я так желал насладится подобными видами озадаченных очей ещё, как минимум, столетие. И снова забота о моём господине. Это великолепно и достойно восхищения, но сейчас меня в край хватала за горло досада, от чего хотелось съязвить, словно мой господин почивал и я этому рад, но… — Доброе утро, госпожа Элизабет. С господином всё прекрасно, он отбыл в Кёльн вместе с госпожой Салливан и её верным слугой. Там их встретят господин Дидрих и на время простоя, в пылу важных дел, они будут проживать там. — Ах, ну вот… Он снова покинул меня и даже не предупредил.       И правда, насколько можно обладать эгоизмом, чтобы так цинично и надменно относится к собственной жене, за которую он нёс неотъемлемую часть супружеской ответственности, но нагло и подло пренебрегал ей. Мне пришлось улыбаться и оправдывать своего господина, как минимум, минут двадцать, после чего служанка, обслуживающая миледи, чуть не застала меня за, так скажем, непристойностью, поэтому я уже успел скрыться по собственным обязанностям, а именно, крушить в злости часть жилых помещений, в которых затеял ремонт.       Всё бы ничего, но мной обуяла дикая ярость, граничащая с безумием и кроме, как разрушать стены возведённого мной особняка, ничего ясного не выходило даже под манной вселенского спокойствия. Буддисты бы позавидовали моей сдержанности за то время, что я провёл тут.

День прошёл так себе, а к вечеру меня окатило холодной водой. — Госпожа свела счёты с жизнью.