Тринадцать месяцев, девятнадцать дней и семь часов

***

Серый пепел летит в лицо, оседает на волосах и растворяется в складках одежды. Донхёк морщится и встряхивает головой, пытаясь прогнать ненужную пыль. Получается так себе и парень на секунду успевает подумать, что подобное весьма прозаично. Оранжевый кончик сигареты в опасной близости от лица, но страшно не это. Мысли – дикая стая орущих птиц в голове, и Донхёк не сразу понимает, что начинает разбирать даже их истеричные крики. Они все складываются в единое «сделай это», и противиться как-то не особо хочется. Лёгкие наполняются никотином слишком быстро, словно второпях. Донхёк прокашливается, отвлекаясь на першение в горле, думает, что может быть выкинуть уже этот злосчастный окурок… Кожа прожигается быстро, очень больно и с противным шипением. Парень корчится, но дрожащей руки от собственного запястья не убирает. Молчит, стискивая зубы, и давит сильнее оранжевым в светлую кожу. Кажется, что руку сводит даже от резкой боли, но отвращения к ней у Донхёка не возникает. Спустя несколько долгих секунд он отнимает бычок от руки и выкидывает его вниз из раскрытого окна. На левом запястье красуется красное пятно размером с ноготь. Жжёт неимоверно, но Донхёк лишь зажмуривается, что есть силы, и кусает собственную губу. Это всё равно не так больно, как в груди. Постель холодная, одинокая, абсолютно не вызывающая желания возвращаться в неё каждый вечер. Донхёк вздыхает и перебинтованной рукой тянет на себя подушку, обнимая её, словно человека. Тычется лицом в мягкую перину и проклинает себя так сильно, что в пору бы Дьяволу откликнуться на его мольбы. Но твердь не разверзается, столб пламени не взмывает к потолку, являя своих покровителей. Донхёк судорожно выдыхает и уговаривает себя заснуть, как можно быстрее. А потом воспоминания вспышками яркими, отдающими болью в голове и комом в горле. Ещё бы слезами, но за почти тринадцать месяцев, семнадцать дней и восемнадцать часов, у Донхёка слёз не осталось, высохли все, как и душа. Образ за закрытыми веками эфемерный, словно иллюзия. Будто и не было вовсе. Будто все слова растворились шепотом у виска, все прикосновения навсегда впитались в кожу и остались там навечно. Объятия превратились в сухой песок, сквозь пальцы просачиваясь. А поцелуи – самое болезненное – ожогом на губах, что не вылечить уже, не стереть, не смыть. Донхёк сжимается, натягивая одеяло до половины лица, прятаться пытается, но от себя не сбежать даже на край света. Пальцы судорогой сводит от невозможного желания прикасаться, а сердце драной кошкой скребёт по грудной клетке, наружу просится. - Вернись, умоляю, - жалкий скулёж в подушку и желание умереть после.

***

- Покажи. Донхёк хмурится и смотрит враждебно. Сколько раз просил оставить его наедине со своими мыслями, своим никчемным существованием и даже своим селфхармом. В этой уродливой жизни это единственное, что вообще принадлежит ему. Но друг закатывает глаза и дёргает чужую руку на себя, тут же задирая рукав до локтя. - Четвертый раз уже, ты издеваешься? - Не над тобой и ладно, - Донхёк одёргивает руку и раздражённо опускает ткань кофты обратно, - не еби мозг, а, и без тебя тошно. - Я блять к жизни тебя вернуть хочу, а ты с ума сходишь каждый вечер, - Джемин психует и швыряет рюкзак на скамейку. Затем сам опускается на деревянную поверхность и достаёт пачку сигарет. – Сколько уже? И не смотри так на меня, я знаю, что ты считаешь. - Тринадцать месяцев, восемнадцать дней и пять часов, - Донхёк отвечает словно равнодушно, хотя дождаться того дня не может, когда внешняя апатия сожрёт его полностью, отравит внутренности своей непробиваемой стеной и уничтожит всё, что еще способно любить. И любит до сих пор зачем-то. - Дохуя как-то, - выдыхает Джемин вместе с дымом. Донхёк съязвил бы в ответ, но лишь фыркает куда-то в сторону. Дохуя было еще десять месяцев назад. Сейчас же масштаб достиг бессмысленного «вечно». - Я иногда думаю, что буду делать, если он вдруг вернётся, - произносит Донхёк, сам не зная, зачем вообще поддерживает подобную тему, - скорее всего я не поверю и сойду с ума. Джемин знает, что друг имеет в виду. Шутки на уровне «он меня с ума сводит» давно уже потеряли свою безобидную значимость. Донхёк лежал в психиатрическом диспансере две недели. А спустя пару месяцев еще три недели. В третий раз он сам выбросил нож в раковину, упал на колени и попросил не звонить никуда. Пообещал, что ничего подобного не повторится больше, что он вернёт себя к жизни, будет ходить к психологу… Нет, конечно. Вместо порезов на тонких запястьях появились ожоги от сигарет. Место истерики заменили апатия и редкая раздражённость. - Ты таблетки не пьёшь, да? - Я и без них в состоянии заснуть, - Донхёк не врёт даже. Но умалчивает, что перед этим каждый вечер проходит все стадии принятия. - Они ведь не только для сна, - Джемин вздыхает и тушит бычок о железные прутья скамейки. «Его они не вернут, так какого черта?», - хочет спросить Донхёк, но молчит, тихо выдыхая. Ему очень хочется домой, затеряться среди серых стен и отчаянно ждать чуда. Верится в последнее с каждым разом слабее, но почему-то Донхёку страшно, что он перестанет ждать совсем. Он должен куда-то вернуться. А куда, если никто не будет ждать? Джемин таскает его по парку, заставляет купить молочный коктейль и улыбнуться маленькой девочке. Хотя сам по настроению не далеко ушёл. У друга проблемы в семье и Донхёку неловко, что он возится с ним чуть ли не каждый день, вместо того, чтобы решать их. Но Джемин отмахивается, мол, там всё не смертельно. И в этом читается такой классный подъёб, что Донхёк невольно поднимает большой палец вверх. - Ты знаешь, что я всегда рядом, так что – звони в любое время дня и ночи, если что, - произносит Джемин, когда они прощаются у подъезда Донхёка, - не забывай, пожалуйста, - и уходит, напоследок похлопав по плечу. Донхёк не забывал никогда. Но очень жалеет, что не обладает склерозом, или ещё чем-то подобным. Джемин хороший, и Донхёк не представляет, что с ним будет, если он потеряет и его тоже. Но вот стереть из памяти всё, что не связано с лучшим другом – хочется, просто сил нет, как. В семь лет в аварии погибает мать. В двенадцать лет отец вешается прямо в спальне их старого дома. Донхёка на попечение забирает бабушка, которая спустя пять лет умирает от инсульта. Донхёку в этот момент семнадцать. У него окончание школы, безразличие к очередной утрате близкого человека, сломанная жизнь и бессилие. В восемнадцать лет Донхёк первый раз видит его. Смотрит в озадаченные глаза напротив, быстро окидывает взглядом острые черты лица и зачем-то успевает подумать, что ядрёный желтый шарф совершенно не подходит к остальному черно-серому осеннему образу. А потом говорит: - Ещё раз ты, сука, додумаешься стряхнуть пепельницу прямо с окна, я не поленюсь, спущусь вниз, подберу все бычки и швырну их тебе в рожу. Возможно, для тебя это новостью будет, но под тобой живут люди, например, я, и меня заебало каждый раз… - Ок, - слышится в ответ и дверь соседа закрывается прямо перед носом злющего Донхёка. Следующая их встреча происходит в кинотеатре, когда Донхёк, отвлекаясь на рассказ Джемина, врезается в какого-то парня и чуть не рассыпает его попкорн. Он успевает ловко извернуться и перехватить чужую коробку, но тут же упирается взглядом в противный жёлтый шарф, думает «погодите-ка блять» и задирает голову. - Ах, это ты, - и точно таким же красивым ловким движением он опрокидывает попкорн, затем хватает охуевшего Джемина за руку и тянет в сторону кинозала. Донхёк хотел бы остановиться на этом моменте жизни. Нажать на кнопку сохранения и вернуться сейчас к этой точке, пройти заново. Он бы не переворачивал его попкорн, извинился бы и прошёл мимо. Потому что именно их маленькая война послужила началом для дальнейшего знакомства и скорого: - Несколько банок пива и моё желание прекратить эту странную вражду, как тебе? – жёлтого шарфа на этот раз нет, лишь домашняя футболка, спортивные штаны и тапочки. Типичный сосед. - А что если я сейчас занят? – ворчит в ответ Донхёк. - Ты должен мне за рассыпанный попкорн, так что меня это не волнует, я пришёл мириться. Кстати меня Минхён зовут. Он не должен был впускать его, не должен был принимать пиво и смеяться над смешными шутками. Не должен был доверяться, привязываться и влюбляться. Не должен был шептать «я тебя тоже люблю», а затем выгибаться от удовольствия в минхёновых руках. Он не должен был отвечать спокойное «я обязательно дождусь тебя», когда Минхён невесело сообщил про срочный вылет в Ванкувер. «Я не вернусь. Не звони мне больше, не пиши и не вздумай искать. Прощай» Он не должен был отпускать его. Естественно Донхёк писал, звонил и первый месяц порывался улететь в Канаду. Джемин каждый раз умудрялся останавливать, но в какой-то момент не выдержал очередной истерики друга и сказал «вперёд, делай, что хочешь, я слова против больше не скажу». Но Донхёк внезапно даже для себя успокоился и решил не лететь никуда. Боль и растерянность превратились в большой ком обиды и разочарования. Слёзы прекратились, сон нормировался, режим ожидания перешёл в режим безразличия к очередной потере дорогого человека. А через три недели Джемин нашёл Донхёка в луже крови, с валяющимся рядом лезвием бритвы. Донхёк больше не может. Уже очень давно больше не может. Он верил, что высшие силы послали ему Минхёна как награду за череду болезненных потерь в жизни. Но это оказалось лишь ещё одно испытание, проверка на прочность. Теперь Донхёк думает, что высшие силы попросту делают на нём ставки, решая, насколько ещё его хватит. Поэтому он так сильно боится за Джемина. И следит за тем, чтобы не общаться и не сближаться вообще ни с кем больше в этой жизни. Минуты, часы, дни – Донхёк считает их просто потому, что может. У него идиотская память на числа, и если дни, проведенные вместе отмечаются потом годовщиной, то почему нельзя считать дни, проведённые без человека? Почти полтора месяца назад он как раз отмечал одну такую дату – ровно год без единого смысла для существования. Донхёк снова курит в распахнутое окно. Свет в квартире выключен, если не считать тусклого ночника у дивана – он боится спать в темноте. Пепел вновь летит туда, куда не нужно, но на этот раз парень даже не сопротивляется. Наверно это побочные явления стадии смирения – принимать как данность вообще все события вокруг. Джемин тащит гулять – окей. Уволили с работы из-за отсутствия на ней Донхёка – окей. В ванной прорвало трубу – окей. Джемин вздыхает тяжко и вызывает мастера – окей. Опущенная вниз голова и редкие едкие комментарии – всё, на что хватает Донхёка. Ему двадцать три, а жизни в нём столько же, сколько в умирающем одиноком старике. Только у последнего есть сожаления и несбывшиеся мечты. А у Донхёка шрамы от сигарет на запястьях и пустой безжизненный взгляд, устремлённый вниз, на двор, окутанный ночью. К подъезду подъезжает такси и на какую-то долю секунды Донхёку кажется, что он знает человека, что выходит из машины, попутно расплачиваясь с водителем. Мужчина поднимает голову наверх, очевидно пытаясь что-то разглядеть в окнах большого панельного дома, но из-за света фонарей, бьющего в глаза, видит лишь темноту. Донхёк к этому моменту уже давно закрыл окно. Ему от чего-то неспокойнее, чем обычно. Тревожность сковывает дрожью всё тело, увеличивает скорость пульса и отдаёт глухим стуком в висках. Донхёк мечется по кровати, судорожно всхлипывая, и думает, что, пожалуй, конец выглядит вот так. Пальцы сжимают нервно простынь, а под одеялом резко становится очень душно. Что-то не так. И если мыслить глобально, то всё не так. Но конкретно сейчас Донхёку плохо не морально, а вообще всяко. Он бесится, когда его в очередной раз охватывает душный холод, и поднимается, решая еще раз покурить. Просто чтобы сделать хоть что-то, отвлечься. Стук в дверь пугает так сильно, что Донхёк перестаёт дышать. На часах час ночи, а прийти к нему может разве что Джемин. Но у друга есть ключи, а еще здравый смысл и собственная квартира в паре кварталов. Стук повторяется, но уже чуть более требовательный, и Донхёк хватает в руки мобильник. Открывает контакт Джемина и держит наготове. Страшно так, что он не может пошевелиться, так и стоит между кухней и спальней, в паре шагов от входной двери, и боится дышать. А вдруг это всё, финиш? Разум потерян окончательно, как и сам Донхёк в этой жизни. Вдруг, на самом деле, сейчас он лежит на своей кровати в отключке, или в больничной палате, или в стационаре в белой комнате с мягкими стенами… Когда раздаётся дрель звонка, Донхёк подпрыгивает на месте и взвизгивает. Чем удачно себя выдаёт. Он зажимает рот руками и молится всем известным Богам. И начинает медленно подходить к двери. Это парадоксально на самом деле – причинять себе боль, пытаться покончить жизнь самоубийством, но искренне бояться того неизведанного, что может оказаться по ту сторону двери. Донхёк глубоко вдыхает, стискивает кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и заглядывает в глазок. Холод по телу проходит с новой силой, только на этот раз слишком болезненно отдавая в грудной клетке. Ладони потеют, а сердце стучит ненормально и с ума сойти грозится. Донхёку плохо во всём понимании этого слова. Ему тошно. Ему невозможно. Он вымученно, очень безысходно поворачивает дверной замок, чувствуя, как с каждым щелчком по щеке катится новая слеза. Не плакал давно, и, казалось бы, не осталось их уже, как и чувств, как и желания жить. Но. Дверь открывается и Донхёк падает истерично на пол, не в силах больше держаться. Рыдает навзрыд, громко, мокро. Трёт ладонями лицо и давится собственными всхлипами. Он разбит, он неживой, он испорчен и место ему на помойке. А всё происходящее словно пинок в грудь, туда, где трепыхающееся сердце. Минхён опускается рядом и плачет. Тоже ни разу не красиво, но беззвучно практически, лишь шмыгая носом. Он тянет руку и не решается прикоснуться, не может себе позволить. Донхёк боится поднять глаза, боится посмотреть, боится, что всё галлюцинации. Ему ведь говорили пить таблетки, а он пренебрегал указаниями врача. И сейчас вот он результат, фантомная вспышка, новая порция боли. И если сейчас всё действительно окажется бредом, он не выдержит. И продумает всё так, чтобы к жизни его больше никто не сумел вернуть. Но Минхён решается, подаётся вперёд и обнимает аккуратно, как нечто очень хрупкое. Хотя поздно бояться сломать – Донхёк сломан уже тринадцать месяцев и почти девятнадцать дней. Они сидят в обнимку на полу, в тёмном коридоре, в одинокой квартире около сорока минут. Минхён незаметно покачивает Донхёка в своих руках, убаюкивает, успокаивает. Донхёк почему-то не верит. Не может заставить себя. Его трясет невыносимо, а в голове пустота чёрная, страшная, будто бездна. - Я сбежал, - вдруг шепотом произносит Минхён, - боролся почти год с ними, с их приказами, с подписанными по глупости бумажками. Я страдал без тебя, с ума сходил, ненавидел себя и боялся, что ты не будешь ждать. Думал, что смогу со всем справиться, что смогу отключить все чувства... Не прощай меня никогда, я бы не смог простить. Но умоляю, прими обратно. Донхёк только спустя эти сорок минут поднимает на него заплаканные глаза. Сильно не изменился, только если не считать синяков под глазами, лёгкой худобы, немного отросших волос и точно такого же безжизненного взгляда, который сам Донхёк ежедневно видит в зеркале. - Джемин говорил мне сегодня про таблетки… А я так и не выпил. - Что? Ты на антидепрессантах? Донхёк, малыш… - Но может это и к лучшему, - Донхёк говорит очень отстранённо, тихо, - я посмотрю на тебя ещё раз, запомню. Может, попрощаюсь хотя бы так. - О чём ты? – Минхён смотрит с непониманием, берёт любимое лицо в собственные ладони и взгляд чужой на себе фокусирует. – Не надо со мной прощаться, Хёк~и. Я здесь, я вернулся. - Ты уже говорил так, - отвечает младший, но смотрит словно сквозь Минхёна, не видит его и даже не хочет видеть на самом деле, - но тебя здесь нет уже тринадцать месяцев, девятнадцать дней и один час сорок минут. Может быть, я не выпил таблетки специально, чтобы увидеть тебя в последний раз? Донхёк отстраняется от парня, на дрожащих ногах поднимается с пола, пытается дойти до кухни. Там лежит это безвкусное лекарство, что выписал ему психиатр. Он смотрит на часы, пытается вспомнить что-то, понять, осознать. Но перед глазами плывёт всё, а чей-то отдалённо знакомый голос зовёт по имени… - Какого черта я снова живой? – хрипло шепчет Донхёк и даже не смотрит по сторонам, итак догадываясь, что рядом наверняка Джемин спит в кресле. Друг и правда там. Поднимает резко голову, пробуждаясь от дрёмы, и смотрит на Донхёка слишком отчаянно. - В основном потому, что на этот раз ты просто упал в обморок из-за резкого скачка давления и сильного кардиогенного шока, господи, я с тобой скоро все медицинские термины выучу. - С чего у меня шок-то? Я же… просто дома был, как обычно, - Донхёк умалчивает про очередные галлюцинации, потому что знает, что Джемин будет ругать за отклонение от курса лечения. Хотя он снова в больнице и ругать его тут будет все. Но друг поджимает губы и сдержанно вздыхает. У Донхёка от чего-то снова противный липкий холод по телу и сердце колотиться начинает истерично, сбивая дыхание. - Так, окей, я позову медсестру, - подрывается Джемин, замечая ненормальное состояние парня. Но Донхёк успевает остановить его. - Кто вызвал скорую? Джемин замирает на несколько секунд, стоя спиной к Донхёку. И вся эта спина выражает столько, что последний стонет приглушенно, вымученно, очень болезненно. К горлу вновь подступает ком, а реветь уже сил нет – глаза больные, красные, с опухшими веками и приличными синими мешками вокруг. - Позови его. - Я не думаю, что… - неуверенно начинает Джемин. - Пожалуйста. Так это не галлюцинации, думает про себя Донхёк. Он действительно вернулся. Его Минхён. И слёзы всё-таки катятся по щекам, впитываются в больничную подушку. А душа, раздробленная на мелкие кусочки, шевелится, дёргается приступами и оживает. Особенно, когда тёплая ладонь Минхёна сжимает его собственную холодную. Пальцы у обоих дрожат, а эмоции все пустые, выпотрошенные. И хватает их только на молчаливое глаза в глаза. - Что же я натворил, - шепчет Минхён и опускает голову на их руки. Он упирается лбом в костяшки пальцев и плачет снова тихо, одними дёргающимися плечами выдавая себя. Джемин в коридоре смотрит на пачку чужих таблеток в своих руках и печально про себя ухмыляется. Они все не заслуживают того, что с ними происходит. Донхёк особенно. Но высшие силы играют в кости, прикидывая, сколько человек еще продержится. И Джемин ненавидит себя за собственные мысли. За понимание, что Донхёку осталось совсем немного. Внутри он мёртв уже тринадцать месяцев девятнадцать дней и семь часов. Но Минхён зачем-то оживляет его труп.