И я тебя

      Как же спокойно во тьме.       Максим не знал, почему так сильно любит оставаться в темноте, но стоило сумеркам спуститься на Итаку, он, не торопясь включать свет, присаживался в кресло около стола и словно опускался в теплую обнимающую и успокаивающую темную воду. Во тьме мысли текли сами собой, глазам не приходилось напрягаться, на душе становилось спокойнее.       Щелкнул свет в холле, послышался стук каблучков, в комнату ворвался холодный воздух, а вместе с ним Эрика, привычно щебечущая.       — Опять ты засел в темноте, — всплеснула руками она. — Напугал!       Многие, очень многие отговаривали Максимилиана жениться на женщине вдвое моложе себя, но он всё равно выбрал Эрику. До этого вечера он ни разу не пожалел о сделанном выборе, она оказалась такой смышленой, а ещё честной. Не строила из себя страдалицу, не огрызалась, не дерзила, а главное, не задавала лишних вопросов.       Сразу стала жить с ним, как жена — в первую же брачную ночь сама пришла в постель и покорно позволила совершить все надлежащее. Максимилиан изначально знал, что берет её в жены для статуса, для успокоения совести, в конце концов, чтобы не было скучно и чтобы не пошло неправильных слухов. Но Эрика так естественно вписалась в его повседневную жизнь, что, сам того не заметив, он привык к ней. Кажется, сильнее, чем думал.       — Максим, — одернула она, подойдя и привычно присев ему на колени.       Маленькая манипуляторша.       — Слышала, ты устроил бучу в доме Мёллеров? Что на тебя такое нашло? — спокойно спросила она, водя пальцем по его шее.       — Я знаю про тебя и него, — коротко ответил он.       — Что это ты такое знаешь, — промурлыкала с улыбкой Эрика.       И незаметно отвела совершенно невинный взгляд вниз. Максим вцепился в её запястье, заставив испуганно ойкнуть и поднять глаза.       — Не смей мне лгать, — сглотнул он.       — Лгать о чем? — улыбнулась без доли стеснения Эрика. — Ты ведь и так всё знаешь? Тогда расскажи мне.       — Расскажу.       Максим поднялся, сняв её с колен, подошел к столу, крепко вцепившись в его края, потому что в голове настойчиво помутилось. Как-то слишком близко к сердцу он воспринял то, чего в общем-то, ожидал.       — Расскажу, — повторил он. — Расскажу тебе, что случилось с моей бывшей женой. Ты же хотела знать?       — Нет, — ответила Эрика, слегка поумерив веселье. — Мне только сказали, она умерла.       — Для чего же ты задавала вопросы?       — Хотела получше тебя узнать, — пожала плечами она.       Максим невольно задержал свой взгляд на Эрике, прислонившейся к его креслу, подогнув одну ногу под себя. Плечи опущены, ворот стягивает ключицы алой пошлой сборкой, а всё, что ниже, вдруг стало навевать отвращение.       — Она очень плохо поступила по отношению ко мне, — сказал он, сам не зная, зачем. — И ей пришлось за это заплатить.       — Ты её убил? — спокойно спросила Эрика.       — Не настолько плохо она поступила, — усмехнулся Максим. — Но я отомстил ей, и она не смогла этого вынести.       — Что ты сделал?       Он никак не мог отвести взгляда от её жестких черных волос, касавшихся плеч, блестящих волос, подрумянившихся от волнения щек, сверкающих в полумраке глаз, а ещё от её тела. Одна только мысль о том, что она творила с этим ублюдком Мёллером, заставила новую вспышку боли взорваться где-то в виске.       — Я её не любил, Эрика, — сказал он. — Женился на ней по расчёту и никогда её не любил.       — Что ты сделал? — повторила смело она.       — С чего ты взяла, что хочешь знать? — бросил он резко.       — Хочу знать, что ты сделаешь теперь со мной.       Максим вновь уставился на её покатые бёдра, цену которым уже хорошо знал, и наконец почувствовал, как сдается. Внутренности сжала настоящая, вполне ощутимая боль, которую он не сразу признал. Когда Анита изменила — а она ошиблась лишь в том, что не смогла это скрыть, в противном случае он бы спустил — он ощущал лишь горечь стыда и унижение.       Теперь же унижения он мог бы легко избежать. Но едва узнав о том, что сделала Эрика, только смог осмыслить эту простую вещь, как, забыв о достоинстве, он в ярости бросился на обидчика. Теперь перед ним стояла вторая участница его позора, и на неё не поднималась рука.       — Сделай то, что должен, — сказала Эрика, уперев ладони позади себя. — Я не убью себя после этого. Обещаю.       Максимилиан оперся руками о стол, наклонившись и попытавшись понять, что он вообще в состоянии сейчас с ней сделать. Хотелось, конечно, наказать. С Анитой это было много, много проще — она его боялась и ненавидела. Такой арсенал воздействующих средств был у Максима на бывшую жену, что он мог уничтожить её волю за один вечер. Он предпочел только сказать ей, что её ждёт. Конечно, после новости об измене он не ждал, что именно этого не хватало Аните до конца.       Конечно, после он жалел.       Но недолго.       Эрика стояла перед ним и не выглядела доведенной до последней черты. Максим набрал воздуха, чтобы сказать ей, что наказание затянется, но вдруг понял, он боится, что она не поверит. Что он не сможет напугать её.       — Я тебя… — начал он, не зная, как продолжить.       Она оттолкнулась ладонями и пошла ему навстречу, а Максим почувствовал желание отпрянуть и пойти назад. Он… боялся её сам?       Нет, он боялся, что вот-вот она откроет рот и скажет что-то еще — хоть что-то о том, что делала с Мёллером — и тогда черта подступит к горлу ему самому.       — Ты так зол, — протянула она, погладив его по волосам, а Максимилиану захотелось высвободиться. — Ты ревнуешь?       Захотелось расхохотаться в голос. Он! Ревнует! Её! Девочку, которую взял за деньги забавы ради! Стиснув зубы, Максим вздрогнул от напряжения.       — Пошла ты, Эрика, — процедил он из последних сил, надеясь, что это заставит её уйти.       Оставить его одного, прийти в себя. Разобраться со всем, что он чувствует, а точнее в том, что, как он думал, делать уже не умеет.       — Хочешь ударить — ударь, — спокойно сказала Эрика. — Я заслужила. Дрянь как будто знала, что он не сможет.       — Я сделала тебе больно, — проронила она. — Я знаю, и мне очень не хотелось, чтобы ты узнал. Потому что я не хочу причинять тебе боль.       — Что ты знаешь вообще, — поморщился он, выпрямившись. — Ты меня унизила…       — Ты сам себя унизил, — возразила она. — Потому что тебе больно. И ты хочешь сделать больно мне в ответ. Сделай.       — Дура ты, — плюнул Максим, схватив её за плечо и подтащив к окну. — Я тебя…       «На куски порву, уничтожу, замучаю до сумасшествия, да хоть что-нибудь из этого уже скажи, черт тебя возьми!»       Эрика улыбнулась, повиснув в его руке, как кукла, перебрала ногами, присев на подоконник и прижалась к нему, поцеловав мочку уха.       — И я тебя, — промурлыкала она почти бесшумно.       Следом он грубыми рывками сдергивал белье с её горячих бедер, бормоча, что она ничерта не знает, про него ничерта не знает. А после утыкался лбом в стену, не в силах сдержать обессиленного выдоха, пока Эрика лезла ладонями ему под рубашку, мурлыча от его грубых прикосновений.       Хотелось сделать ей больно, а она все нападки принимала с удовольствием, как будто ей вправду нравился он, как будто она изменила не потому, что ей плевать. Максим не верил и в ужасе пропускал мысль за мыслью между её отрывистыми стонами.       Ей не плевать, как он думал.       А что еще хуже — ему не плевать.       Вот это новость.       И вместо того, чтобы покрепче сжать кулак и процедить ей «ты не смеешь, сука», он сжимал её в объятиях и шептал «прошу, не смей».