Come up roses

В чёрном-чёрном городе чёрными ночами Неотложки чёрные с чёрными врачами Едут и смеются и песенки поют, Люди в чёрном городе словно мухи мрут.       В тату-салоне, тоже в черных и серых тонах, ближе к вечеру всегда становится дико душно. Не то чтобы у Гэвина за день бывает так много клиентов, чтобы можно было надышать такое пекло, просто небольшое, арендованное всего месяц назад помещение находится в той половине старого панельного дома, на которую солнце переходит уже во второй половине дня, постепенно накаливая все металлическое у окна и нагревая воздух до предела. Любимая клетчатая рубашка промокает насквозь, но Рид чисто из упрямства не желает снять ее и остаться в простой черной футболке. По виску стекает капля пота, но мужчина только подворачивает рукава и позволяет себе расстегнуть несколько верхних пуговиц, оставив только две в самом низу. Это стиль, бейба. А мне все похуй, я сделан из мяса! Самое страшное, что может случиться — стану пидорасом!       Музыка битами стучит из мощных колонок, расположенных у стены, разделяющей первый этаж дома на две половины. Соседнее помещение занято вроде бы каким-то магазином, но Гэвин еще ни разу не встречал его хозяина — да и не то чтобы он горел желанием знакомиться с соседями. Хватает того, что он бегает в забегаловку напротив покупать кофе перед приходом первого посетителя.       Судя по электронным часам на столе, последний человек на сегодня должен прийти всего через десять минут. Этого времени как раз хватит, чтобы подготовить чернила и специальные иглы — Маркусу, главарю уличной шайки, осталось всего пару сеансов, и шикарный рукав, имитирующий руку робота, будет полностью готов. Он ходил к Гэвину еще в предыдущий салон и всегда оставался довольным, несмотря на то, что Рид никогда не был особо приятным человеком. Поэтому, когда договор с хозяином предыдущего помещения оказался расторгнут из-за очередных разногласий, Маркус легко согласился ездить в другой район, лишь бы не менять мастера.       С ним раньше приходила его подружка Норт, которая выпивала всю предложенную газировку и съедала чипсы. Но в последнее время девушка стала проводить подозрительно много времени с некоей Кэрой, коротко стриженной няней из детсада неподалеку, и на последние два сеанса Маркус приходил с Саймоном — нежным, как тепличный цветок, блондинистым пареньком в ярких шортах и неизменной растянутой толстовке, производя этим впечатление не то бомжа, не то модели с альтернативным чувством стиля.       Вот и сейчас колокольчик у входной двери надрывно звякает, и в салон протискивается сначала вечно растрепанная башка Саймона, а затем темный череп Маркуса с коротким ежиком волос.       — Здорово, Гэв! — рявкает клиент. Он похож на большой черный шкаф, угрожающе зыркающий на людей разноцветными глазами, но первое впечатление быстро стирается осознанием: он - обычный жизнерадостный придурок в шкуре уличного бугая, горой стоящего за своих друзей.       — Манфред, — тянет Рид. — Опять с группой поддержки?       Саймон тихо произносит:       — Здравствуйте, Гэвин. Вы не против, что мы вместе?       Гэвин внутренне усмехается. Саймон нравится ему хотя бы по двум простым причинам: он тихий и незаметный, а еще не сокращает его имя так, что оно похоже на лай собаки. Ну и его манера говорить — порой довольно двусмысленно — тоже достаточно забавная, чтобы не относиться к пареньку плохо.       — Пришли или спите? — грубовато хохочет Рид, глядя, как Саймон заливается краской от смущения. — Да заходите, мне без разницы. Манфред, садись в кресло и снимай кофту.       — А мне что делать? — робко спрашивает Саймон.       Норт обычно плюхалась задницей на рабочий стол и работала вместо радио, но Саймон, к счастью, был воспитанным человеком. Что он только нашел в Маркусе?       — Сядь и не отсвечивай, — Рид указывает на стул около стены. Блондин садится, сложив руки на коленях и всем видом изображая вселенское смирение. Гэвин дергает уголком губ в намеке на улыбку и поворачивается к Маркусу. — Что включить?       — На твое усмотрение, — отвечает парень. — У тебя хороший вкус.       — Мечтал это услышать, — с сарказмом бурчит Рид себе под нос, пока роется в плейлисте. Ставит Хаски и тихо радуется, что в этом районе достаточное количество людей способны заценить русский рэп, но претензии за мат никто не предъявляет. Я не хочу перепихон, я хочу Иерихон. На пуле-дуре верхом голодным еретиком.       Маркус одобрительно улыбается, когда Гэвин подсаживается к нему с жужжащей машинкой в руке.       — Если что — ори, — предупреждает Рид, хоть и знает, что к боли Манфред относится крайне философски и пофигистично.       — Ага, — откликается здоровяк.       Саймон на заднем фоне демонстративно хлопается в обморок. *       Сигарета тлеет между пальцами; Гэвин скроллит ленту соцсети, привалившись к двери запертого на ночь салона. Саймона откачали, Рид лично впихнул его в руки Манфреда и с чувством глубокого удовлетворения проделанной работой наблюдал, как они уходят в обнимку по темной улице. Прибираться на рабочем месте совсем недолго, но и возвращаться в пустую холостяцкую квартиру совершенно не хочется. Была б хоть кошка — Гэвин бы еще торопился, а так можно неспеша сложить инструменты и долго стоять у порога, растягивая сигарету на немыслимые двадцать минут вместо двух.       — Курить вредно, — произносит незнакомый голос где-то сбоку.       Рид бормочет, не отрывая глаз от экрана телефона:       — Курить полезно; курение убивает людей, а значит, и всех недовольных. И тебя со временем тоже, умник.       — Извините, — произносит голос. — Я не с того начал разговор. Я работаю по соседству, и мне сильно мешает шум из вашего салона.       Гэвин, наконец, убирает телефон в карман и поворачивается к собеседнику. Симпатичное бледное лицо с высоким лбом и плавно очерченными скулами, зачесанные назад темные волосы, серо-голубые глаза, глядящие на Рида с укором.       Укор особенно обиден: Гэвин же не котятам делает больно, а людям, что ж он, собака что ли некрещеная?!       Еще и брекеты у этого придурка. Чего ему неймется?       — Э, да я тебя знаю: ты же в кофейне напротив работаешь! Как тебе могут мешать крики людей, находящихся аж через дорогу?!       — Там работает мой старший брат, Коннор, мы похожи. Нас часто путают. Но ему помешать действительно ничего не может, а у меня цветочная лавка в этом доме, как раз через стену от вас. Ничего не имею против кричащих людей, но матерные песни не очень вяжутся с моим родом деятельности.       — Ничем не могу помочь, жестянка, — говорит Рид, бросая взгляд на белые зубы за металлическими скобами.       — Вы не можете называть меня жестянкой просто потому, что я ношу брекеты!       — О, ты просто не знаешь, что я могу еще… — Гэвин тушит сигарету и не глядя кидает в мусорку.       — Если это попытка флирта, то она такая же отвратительная, как Ваш музыкальный вкус.       Рид хмыкает, а потом протягивает соседу руку. Из-под рукава рубашки виднеется кусочек геометрического узора, ближе к плечам переплетающегося с ветвями и листьями, которые потом превращаются в цветок на шее. Цветочник пялится на чернильный рисунок, и Гэвин в который раз гордится идеей: никто не знает, что это одна целая татуировка. Никто, кто не видел его без одежды, но этому чудику такое не светит.       — А ты шальной, — произносит Рид. — Как тебя зовут?       — Ричард.       — А меня — Гэвин. Так вот, Ричард, свои претензии можешь засунуть себе в задницу, потому что больше никому кроме тебя моя музыка не мешает, — мужчина самодовольно ухмыляется. — Кстати, в каком вообще веке было популярно имя «Ричард»? Тебя и друзья так зовут?       — Друзья зовут меня Рик, но мы с вами вряд ли подружимся, Гэвин.       Ричард улыбается, снова обнажая брекеты.       Гэвин на мгновение залипает на то, как хищно парень произносит его имя, и понимает: он попал. Серьезно попал. *       Утром следующего дня Гэвин обнаруживает роскошный букет лилий, привязанный к ручке двери тату-салона. Их свежий, сладкий аромат кружит голову, Рид прикрывает глаза, отвязывая цветы, и обнаруживает между стеблями крошечную записку. «Надеюсь, это сделает вас сговорчивей».       Гэвин улыбается, внося лилии в салон, и улыбка все еще не сходит с его лица, когда он отбегает за кофе, едва закрыв дверь в салон и прихватив ключи — пятнадцать минут до первого посетителя.       — Американо без сахара, с собой.       Бариста, похожий на давешнего цветочника, как две капли воды, дежурно улыбается.       — Ваше имя?       — Гэвин.       Бариста — Коннор, кажется — кивает. Народу в кофейне нет, посетители с утра пораньше только Рида атакуют, да бизнес-центр на соседней улице.       — А скажи-ка мне, Коннор, — начинает Гэвин просто от скуки. Не то чтобы ему действительно интересно. — Почему твоему брату так не нравится моя музыка?       В карих глазах — почти единственном отличие от брата — мелькает понимание. Ну конечно, Ричард не мог не рассказать брату про хама, который портит ему жизнь.       — Рик мечтал о своем магазине с тех пор, как закончил учиться. Он долгое время работал в сфере ландшафтного дизайна, чтобы открыть свое дело, а вы своей грубостью и шумом рушите его мечту, Гэвин, — отвечает Коннор, наливая кофе. — Ваш американо.       Не успевает Рид кивнуть в благодарность, как за спиной слышится противный, а главное, знакомый голос. Человек кладет ладони ему на плечи, чуть массируя, а подбородок — на голову. Боже, до чего же противно быть низким. Младшим. Братом.       — А Гэвин всегда все рушит. Помнится, в детстве он сломал мою башенку из лего… я так сильно расстроился, что через несколько лет сломал его жизнь, рассказав маме, что он курит за школой.       — Ты — мстительная заноза. А я-то все гадал, за что меня тогда посадили под домашний арест, — Гэвин поворачивается к человеку в тот момент, когда чужие руки с плеч перебираются на шею с явным намерением задушить. — Здравствуй, Элайджа. Планы по завоеванию вселенной предусматривают выходной в будний день?       Брат, даром что успешный заносчивый говнюк, в своем стильном деловом костюме не похож на Гэвина совершенно, разве что незначительными чертами лица. Он и фамилию носит другую, матери — Камски, хотя она давно ушла, оставив сыновей с отцом и присылая открытки по праздникам.       — Не выходной, а окно с утра. Компания может обойтись без гендиректора, пока я пью прекрасный кофе в прекрасной компании. Не бойся, Гэвин, это я не про тебя, — Элайджа поворачивается к барной стойке и улыбается брату Ричарда, как хорошему знакомому. — Коннор, совершенное создание, приготовь мне латте и малиновый чизкейк, как в прошлый раз. Такой, с сиропом и ягодами. Красивый, как ты.       — Я помню, мистер Камски, — с достоинством отвечает бариста. — Вы ходите сюда каждый день и берете одно и то же. Если вы продолжите в том же духе, у вас будет диабет.       — И сахар из твоих рук станет мне смертью, — нараспев произносит Элайджа. Гэвин тихо фигеет, смотря на то, как Камски беззастенчиво клеит уже поплывшего парня. — Почему ты здесь работаешь? Солнце не должно прозябать в трущобах. Ты мог бы работать у меня личным помощником, а не делать кофе в этой захудалой забегаловке.       — Эта забегаловка — моя кофейня, дело всей моей жизни. К тому же, если я не буду здесь работать, кто будет готовить вам убийственный десерт?       Гэвин не слушает дальше — и так отвлекся, клиент уже написал, что ждет у дверей. Подхватив кофе и бросив на стойку оплату с чаевыми, Рид пулей (дурой) выскакивает из кофейни и несется к салону. Мрачно здоровается с посетителем, открывая дверь, и улыбается, почувствовав, что нежный аромат лилий заполнил все помещение.       Ад начинается тогда, когда у Гэвина начинает кружиться голова. Не от музыки — сейчас это «Мамба» Ленинграда, потому что их музыка рулит — а от запаха лилий. Он вкусный и красивый, но, черт, в медленно прогревающемся после полудня помещении вместе с духотой аромат цветов начинает душить, забивая нос и глотку. Работать невозможно, таблетка обезболивающего не помогает от слова «совсем». Плохо настолько, что в тщетной попытке улучшить самочувствие Гэвин прибирает звук в колонках, а потом до него доходит.       Сговорчивей. Вот оно что.       Что ж, это совершенно точно месть. Красивая, изящная и, черт возьми, действенная.       Вечером Ричард, точно так же, как и в прошлый раз подловив Рида с сигаретой, мирно интересуется:       — Как вам цветы, Гэвин?       Мужчина с трудом сдерживает порыв сматериться в ответ.       — Терпеть не могу лилии, — он кривится напоказ, но ему почему-то кажется, что Ричард прекрасно все понимает. — Жестянка.       Рид уходит, круто развернувшись и так и не докурив, потому что смотреть в победно сияющие глаза оказывается выше его достоинства. *       На следующий день к ручке привязаны розы, и в записке Ричард пишет, что розы, на его взгляд, должны понравиться Риду больше. Гэвин забирает их внутрь, потому что, насколько он помнит, покупные розы пахнут не так сильно, как садовые. Да и выглядят они так, что оставить их даже из вредности никак нельзя — они слишком прекрасны.       Перед тем, как сбежать за кофе, он наивно оставляет форточку в салоне открытой — так, на всякий случай. Может, если помещение лучше проветривать, запах будет не таким убойным.       С Элайджей Гэвин сталкивается в дверях кофейни. Камски сияет, прижимая к груди стаканчик с кофе и стискивая в руке навороченный телефон. В уголке губ у него блестит пятно малинового сиропа, и это уже интересно. Насколько Рид знает своего братца, тот всегда сначала выпивает кофе, а потом сокрушается, что ему нечем запивать десерт, а тут… кофе-то еще остался.       — Что стряслось? — с видом великомученика спрашивает Гэвин, зная, что в противном случае брат позвонит ему посреди дня с рабочего телефона своей секретарши Хлои, чтобы Рид не сбросил вызов, и будет трындеть часа два минимум, мешая работать. — Только быстрее, у меня скоро посетитель.       — Он назвал меня по имени и дал свой номер! — восторженным тоном выпаливает Элайджа. Вообще не вяжется с образом человека, зарабатывающего миллионы.       — «Он» — это Коннор, что ли? –Гэвин берет из рук брата кофе и пристально всматривается в черные буквы на плотном картоне. — Он написал это на стакане, и имя назвал, наверное, потому что надо было как-то тебя окликнуть, пока ты болтал по телефону, верно? Не хочу тебя расстраивать, но это политика его кофейни, и мы оба это знаем.       Сияние Камски меркнет, и он кивает с несчастным видом. Гэвин вздыхает и говорит:       — Но номер давать он был не обязан, а значит, в этом тебе действительно повезло. Что ты потом-то сделал, раз даже кофе попить не успел?       — Убежал, — признается Элайджа. — Сказал, что опаздываю на работу, и убежал.       — Но ты опаздываешь на работу каждый день, и Коннор прекрасно это понимает, — еще один печальный кивок. Рид непонимающе хмурится. — Элайджа, кто тут умный старший брат с зашкаливающим айкью? Почему даже я лажаю с меньшим размахом?       — Тут не соглашусь, — возражает Камски. — Коннор сказал, что ты задразнил его брата из-за брекетов, а он работает рядом с тобой и является тихим интеллигентным продавцом цветов. Кто из нас с тобой больший придурок?       — Все еще ты, — Гэвин толкает брата в плечо и протискивается в кофейню под возмущенные маты Камски. Если Ричард пожаловался Коннору, значит, его это задело… С одной стороны, стоило бы извиниться, с другой — они квиты за счет вчерашних лилий.       — Как всегда? — спрашивает Коннор, завидев Рида у стойки.       — Ага, — хмурится мужчина и ненароком зевает. — И покрепче. Ты в курсе, что твой брат второй день подряд дарит мне цветы? К чему бы это?       — Возможно, вы ему понравились, — дипломатично отвечает Коннор, наливая кофе. — Но стоит помнить, что цветы дарят не только по приятным поводам, но и на похороны. Хотя версию с симпатией я не стал бы отметать.       Как и с похоронами, мрачно добавляет про себя Гэвин. Темно-алые розы уже не кажутся такими безобидными, как и сам Ричард. Обидевшийся Ричард, если Рид правильно помнит.       Он протягивает Коннору деньги за кофе, буркает «спасибо» себе под нос и выходит из кофейни, с наслаждением отхлебывая необычайно крепкого кофе. Перестарался парень, но, зная про ситуацию с его братом… Хорошо, что не плюнул.       Открытая форточка только усугубила положение. Теперь в салоне пахнет пылью с улицы и прорвавшей канализацией, но прекрасно-опасные розы своим запахом заглушают все остальное. Тяжелый бархатный аромат ложится шлейфом по всему помещению, мешая дышать, и Гэвин вспоминает: некоторые магазины специально обрабатывают свои цветы, чтобы они пахли сильнее и дольше. Ричард стопроцентно знает эту фишку и успешно применяет.       К вечеру, когда жара опять затапливает тату-салон, Риду кажется, что он сидит на скамейке в окружении тысячи розовых кустов, а не находится в стерильно-чистом кабинете. Колонки фигачат Пошлую Молли, в тон которой что-то мурлычет под нос последняя посетительница, девчонка с каре и в модных очках. Гэвин, как назло, бьет у нее на щиколотке розу по оригинальному эскизу, и она просит сделать музыку громче, а мужчине хочется выключить эти завывания, лишь бы мозги хоть немного посвежели. Это типичная вечеринка с бассейном, О боже мой, о боже мой. Почему я пью водку из бумажного стаканчика, Что со мной, что со мной?       Реально что ли выпить? Одному или пойти с выпивкой к Ричарду на мировую? Интересно, он вообще пьет? Выглядит так, будто нет, потому что такие интеллигентные мальчики во рту ничего крепче кофе не держали.       Черт, кажется, Гэвин заразился от Саймона двусмысленностью фраз.       — Красивый букет, — говорит клиентка, глядя на розы.       — Нравится? Забирай домой, — предлагает Рид.       Девчонка как-то сразу тушуется, виновато улыбается:       — У меня вообще-то есть парень…       — У меня вообще-то тоже, — бездумно шутит Гэвин, заканчивая рисунок. — Но я, к его большому сожалению, не люблю розы. Все, готово; помнишь, как ухаживать?       Клиентка кивает и уходит домой уже с розами, а Рид оставляет на ночь салон с открытыми окнами, чтобы выветрить запах.       Ричард, ожидаемо, караулит его на улице.       — Красивые розы, не так ли? — безмятежно улыбаясь, спрашивает цветочник.       — Безумно, — отмахивается Рид. — Тебе не жалко отдавать цветы тому, кому они даром не нужны?       — Их достаточно поставить в вазу.       — У меня даже вазы нет. Я не приспособлен к букетам, — Гэвин не станет ему говорить, что поставил цветы в банку и даже воды налил специально прохладной, а не просто какой-нибудь. — Я — тату-мастер, а не сопливая девчонка.       — Можно личный вопрос, Гэвин? — неожиданно спрашивает Ричард. Он стоит так близко, что Риду даже неловко сейчас доставать сигарету. Да и курить, в принципе, не особо хочется.       Но хочется перестать пахнуть, как цветочная клумба, поэтому придется.       — Валяй, — разрешает мужчина. — И отойди чуть в сторону, я закурю.       — Теперь точно не отойду, — откликается Ричард. — Почему тату-салон? Я не спрашиваю про музыку и сигареты, но почему не что-то еще, а именно татуировки?       — Потому что из полицейской академии выперли, — со смешком отвечает Гэвин. — А рисовать я всегда любил.       — А за что выперли? — тут же интересуется цветочник. — Что-то серьезное?       — За прогулы. Был у нас препод, так он на лекциях не по делу болтал, а байки травил, бухал и про своих сыновей рассказывал, я и подумал: на кой хрен оно мне надо? Андерсон его вроде звали, как-то так.       — Хэнк Андерсон? — переспрашивает Ричард с каким-то странным выражением лица.       — Ну типа того… А что? — удивляется интересу Рид, а потом вспоминает: кофейня брата Ричарда называется «У Андерсона». Лол, чё? — Так это из-за вашего бати я так и не стал копом?       — Тату-мастером вам всяко лучше, — ухмыляясь, отвечает Ричард. — Папа говорил, что вы курили прямо в здании академии и слали все правила в жопу, и вас отчислили за неуважение. Прогулы лишь дополняли картину.       — Забей, — советует Гэвин. — И не оправдывайся. Я все равно не хотел работать в полиции, просто надо было добиться хоть чего-то, понимаешь?       — Понимаю, — Ричард кивает. — Добились?       Рид издает какой-то странный звук, похожий на «пфек», мол, думай сам, и, так и не закурив, направляется вниз по улице. *       На этот раз к двери ничего не привязано, и Гэвин уверяет себя, что ничуть этим не расстроен. Он успевает прибраться перед началом рабочего дня и уже собирается идти за кофе, когда раздается звон колокольчика — первый клиент так боялся опоздать, что пришел на полчаса раньше. Заставлять его ждать только из-за того, что Рид отказывается работать без кофе — совсем уж свинство, поэтому американо подождет до перерыва.       Он заканчивает меньше, чем через час, и стоит только посетителю выйти, колокольчик снова звякает.       — А тут мило, — улыбается Ричард, придерживая руками небольшой горшок, перевязанный голубой лентой. Цветок в нем тоже отливает в синеву, раскрытыми бутонами усеивая макушку толстого стебля с плотными листьями. — Но слишком серо. Вам стоит подумать над тем, как освежить это место.       Гэвин сосредоточенно принюхивается.       — А ты, гляжу, решил мне в этом помочь? Если оно пахнет, забирай назад. К тому же, я все равно не буду с ним возиться. И музыку выключать не буду.       Кстати, о музыке. Может, Окси Ричарду больше зайдет? Услышь меня и вытащи из омута, Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом. Во сне я вижу дали иноземные, Где милосердие правит, где берега кисельные.       Ричард прислушивается и спрашивает с полуулыбкой:       — Почему именно русская музыка?       — Моя бабка была русской. Дань уважения или типа того.       — Вам это нравится?       Гэвин кивает.       — Я же не заставляю выключить, просто сделайте потише, Гэвин, пожалуйста.       Гэвин, пожалуйста.       Рид просто искренне надеется, что его лицо сейчас не пылает, потому что в штанах отчетливо дергается. Но, судя по тому, как Ричард улыбается, Гэвин-таки покраснел, и Андерсон прекрасно все понял.       — Ты что-то хотел, жестянка? — грубее, чем следовало, спрашивает Рид.       — Да, — Ричард улыбается, давая увидеть брекеты, и ставит цветок на стол. — Хорошего дня, «детектив».       — Убью паршивца!       Но, к счастью, Рик скрывается за входной дверью раньше, чем Гэвин кидает в него его же подарок. Стоп, он назвал его Риком? Кажется, он в полной заднице.       Вечером к Риду заглядывает Маркус. Все помещение к этому моменту уже провоняло чертовым цветком, а на сквозняке из форточки растение вообще почувствовало себя безнаказанным и распустило еще с утра сомкнутые бутоны. Музыка включена на максимум просто назло паршивцу по соседству, голова идет кругом, и на Манфреда Гэвин смотрит в крайней степени отупения.       — А где Норт?       — Она со своей девушкой, Кэрой. Я рассказывал.       — А Саймон? Ты же один еще ни разу не приходил.       — Он не в курсе, что я пошёл к тебе. Это сюрприз.       — О таких сюрпризах следует предупреждать заранее хотя бы меня, потому что у меня всего пара часов до закрытия, и я не намерен сидеть дольше. Что бить будем?       — Там немного. Сердце в «геометрии» и надпись, — Маркус говорит немного неуверенно, но по одним его живо блестящим глазам Гэвин понимает, что не сможет уйти, пока не выполнит свою работу на все сто.       — А почему от Саймона таишься? Мне казалось, вы близки, — спрашивает Рид, усаживая Манфреда в кресло. — Бьем на груди, я правильно понял? Символично.       — Ага. Просто это подарок. Ему. Может, помнишь, я на сеанс месяца три назад не пришел — подрался с парнем из своего района, и он меня ножом пырнул. Меня в больницу увезли, а там врач сказал, что переливание крови нужно, а у них нет подходящей. Мы там с Саймоном познакомились, он медбрат. Сказал, что поможет, хоть и впервые меня видел. Он такой романтик, знаешь?       — Нет, не знаю, — отвечает Гэвин. — Что за надпись?       — «Наши сердца совместимы», — выдыхает Маркус.       — Кто из вас еще больший романтик, — бурчит Рид, отворачиваясь. Манфред этого не видит, но он улыбается.       Задержаться все-таки приходится, и Гэвин даже не надеется, что Ричард снова ждет его, но цветок все-таки забирает — не вернет, так подарит кому по дороге домой. Себе не оставит, и так скоро аллергия появится.       Андерсон, несмотря на ожидания Рида, исправно дожидается мужчину около салона.       — Ну хоть гиацинт вам понравился?       — Как-как он называется? — переспрашивает Гэвин.       — Ги-а-цинт, — по слогам выговаривает Ричард.       — Держи свой ги-а-цинт от меня подальше. Если тебе так приперло дарить мне сено, может, у тебя есть что-то, что не пахнет?       — Есть. Суккуленты. Это не ругательство, если что. Вам, например, подойдет Крассула «Хоббит», — обиженно говорит Андерсон, возвышаясь над Ридом на добрый десяток сантиметров. Бессмертный он, что ли? Сначала вонючие букеты, теперь оскорбления — а не пойти бы ему в жопу?!       Собственно, это Рид и предлагает.       — Иди в задницу!       — Ну и пойду, — спокойно отвечает Ричард. — Спокойной ночи, Гэвин. *       Букетов больше нет. Нет и желания слушать на полной громкости матные русские песни, и все клиенты удивляются, что из колонок не фигачит Ленинград и Оксимирон, а тихо льется что-то вроде Сплина и Нервов. Гэвин напевает «Самого дорогого человека» так мелодично, как только может, и с трудом борется с желанием купить букет роз или лилий. В соседнем магазине.       Так и не покупает. И кофе Рид повадился пить растворимый, потому что Коннор непозволительно похож на брата, а Элайджа, который вертится вокруг — непозволительно счастлив.       Проходят две недели, новая татуировка Маркуса быстро заживает, и Манфред снимает с нее повязку. На следующий день он заявляется вместе с Саймоном в салон, и они оба будто пьяные — потому что слишком довольные — и с головы до ног светят засосами. Гэвин ничего не говорит, только включает им «Налей мне», потому что, по его мнению, эта песня им понравится больше «Пули-дуры», и спрашивает у Маркуса, что ему изобразить на этот раз.       — Не мне, — отвечает Манфред.       — Мне, — говорит Саймон смелее, чем обычно. — Такую же.       Кто бы сомневался. Я так устал себе не разрешать… Я не могу без тебя дышать!       Они держатся за руки весь сеанс, и когда Саймон стискивает зубы и тихо стонет от боли — он к такому не привык, в отличие от бойфренда — Маркус сжимает его пальцы чуть крепче, и Гэвин ужасно, до мутной злобы им завидует.       Потому что сам он — дебил.       Но не беспросветный, потому что ему хватает ума пойти за советом к Элайдже.       Брат внезапно обнаруживается на работе. Красотка-Хлоя провожает Рида к Камски и приносит им кофе, а Элайджа кричит, что он не похож на тот, что готовит Коннор. Девушка спокойно отвечает, что это потому, что она — другой человек, и невозмутимо уходит, все такая же прекрасная и сияющая. Элайджа бросает на брата недовольный взгляд и кивает в знак приветствия.       — Кажется, я обидел Ричарда, — признается Гэвин, плюхаясь на стул.       — Вполне в твоем стиле, — рассеянно отвечает Камски, прикрывая глаза. — А я достал Коннора настолько, что теперь он делает вид, будто впервые меня видит.       — Мы оба облажались? – предполагает Рид, отхлебывая немного кофе. И правда, у Коннора лучше получается. — Что делать будем?       — Ты — пойдешь в кофейню и спросишь, как тебе быть с Ричардом, а я останусь тут напиваться в компании Хлои. Я говорил, что у нее есть две сестры-близняшки? Хочу их себе на работу, это эстетично. Представь: сижу я такой в красном кресле с бокалом вина, а вокруг одни Хлои… что скажет Коннор?       — Ничего. Он не увидит, — напоминает брату Гэвин. — Потому что ты это не сделаешь.       — Не сделаю, — убито подтверждает Элайджа. — Ну и чего ты тут расселся?! Кофейня скоро закрывается, давай, ноги в руки и побежал! *       — Ты — идиот, — первым делом говорит Коннор, когда Гэвин появляется в кофейне, а потом добавляет: — Ничего, что я на "ты"? Ты все-таки брата моего обидел, не хочу быть с тобой вежливым.       — И этим все ограничится? — спрашивает Рид, приподнимая брови.       — Нет, — отвечает Андерсон. — Если ты закажешь что-то у меня, я приготовлю это не сам, а разогрею полуфабрикат, и у тебя будет язва.       — Серьезное заявление. Коннор, мне правда нужна помощь. Если ты скажешь мне, как помириться с Ричардом, я сделаю так, что Элайджа больше не будет к тебе лезть.       Если это не жест отчаяния, то Гэвин — балерина, а профессор Хэнк Андерсон — лучший в мире преподаватель.       — Лучше скажи ему перестать мешать мне работать и пригласить на ужин. Я люблю итальянскую кухню, но сойдет и пицца с вином у него дома, — невозмутимо отвечает Андерсон. — Я пробью тебе мятный раф с собой.       — Но я пью американо…       — А Ричард — раф. С мятой. И он заканчивает работать через двадцать восемь минут.       Коннор отдает ему кофе и неожиданно пакостно ухмыляется:       — Я прикрою его перед папой, если он не вернется ночевать. *       В цветочной лавке еще горит свет, но Гэвин мнется перед дверью, шепотом репетируя импровизированную речь. Наконец, набравшись храбрости вслух назвать себя идиотом, он толкает дверь и входит внутрь. Все так гармонично и уютно, что Рид ненадолго теряется, осматривая стену с готовыми букетами, стеллажи с посаженными растениями, большие напольные вазы с одиночными цветками — взгляд тут же цепляется за знакомые лилии и розы, и Гэвин точно не уйдет отсюда с пустыми руками. Заберет с собой либо цветы, либо Ричарда.       Андерсон склонился над рабочим столом и на позднего посетителя даже не смотрит. Вежливо предупреждает:       — Мы скоро закрываемся. Вы что-то хотели?       — Хотел, — внезапно севшим голосом подтверждает Гэвин. Ричард одет в простые светлые штаны, белую футболку и широкий темно-синий фартук, волосы чуть растрепались, и этот рабочий образ идет ему настолько, что заготовленные извинения покидают голову Рида, оставив только восторженный писк. А он ведь взрослый мужик, ну что такое, а? — Растение купить. «Хоббита». И извиниться.       Андерсон, наконец, поднимает на него взгляд.       — Гэвин?! — его рот изумленно приоткрывается, и в светлых глазах мелькает удивление. Впрочем, ему быстро удается взять себя в руки. — Ох. Ну, извиняйся.       — Извини, Ричард. Рик, — покорно и смело произносит Рид, подходя ближе. — Я не хотел быть грубым и не думал тебя обидеть. Правда. Просто, кажется, мы не так друг друга поняли.       — Мне стоит пояснить, — перебивает его Ричард. — Я не собирался навязываться, и эти цветы… Я просто хотел вам понравиться. И к музыке у меня претензий нет, мне нравится ваш вкус, и звучит она не так громко, чтобы действительно мне помешать. Просто я не очень во всем этом хорош, и… полагаю, будет лучше, если мы забудем об этом недоразумении.       — Забудем о том, что ты хотел мне понравиться? — спрашивает Рид почему-то тише, чем собирался. Будто громкий звук разрушит великолепие момента. — Я думал, ты пытался сделать так, чтобы у меня разболелась голова.       — Я не учел, что у вас такое чуткое обоняние. Мне жаль, — произносит Ричард, но Гэвин прекрасно понимает: нет, ему не жаль.       — А мне не жаль, — говорит Рид уже за себя, не читая чужие мысли. — Мир? Я тебе кофе принес, в знак примирения. И давай на "ты", я не такой старый, как ты думаешь.       — Спасибо. Можешь поставить на стол, — предлагает Андерсон. — И, думаю, морально ты даже младше меня.       — Тебе хватает смелости сказать это мне в лицо? — охает Гэвин, подходя к столу. Стаканчик кофе с тихим стуком соприкасается с деревянной поверхностью, Рид на секунду закрывает глаза, а когда открывает, лицо Ричарда находится прямо напротив его собственного. Окей, Гугл, как целоваться с брекетами?       Не то чтобы Гэвину сейчас на них не наплевать. Не то чтобы ему вообще что-то может помешать целоваться с Ричардом.       — Я вообще смелый, — обнадеживающе произносит Андерсон и одним слитным движением касается губ Гэвина своими. Целует медленно, со вкусом, тепло дыша в рот и медленно проводя ладонями по плечам, чтобы потом обнять, сохранить в кольце рук. Пальцы проходятся по цветку на шее, и Риду хочется мурчать, подобно котенку, но он сдерживается. Едва. — Мне нравятся твои татуировки.       — Это одна целая, но большая, — хрипло говорит Гэвин. — От предплечья до шеи и немного заходя на грудь. Моя гордость, сам придумал. Хочешь посмотреть?       Но Ричард смотрит уже не на тату, а Риду в глаза, и проникновенно шепчет:       — Хочу. Пожалуйста, Гэвин.       Их губы снова встречаются, Рид восторженно задыхается от смешавшегося аромата цветов — теперь это его любимый запах, не считая того, как свежо и нежно пахнет Ричард.       Надо будет сказать Коннору спасибо. И заставить Элайджу пригласить его на свидание, точно.       (Но все это потом, а пока им нужно закрыть цветочную лавку, чтобы заняться более интересными вещами:)