Эффект мотылька

Натаниэль сидел в своей комнате и смотрел на экран, на кучу мерцающих пикселей, собиравшихся в незамысловатую картинку, и слушал речь, не понимая смысл сказанных персонажами слов и радуясь, что это помогает отвлечься от своих проблем. Нет, не от своих. От их с Марком проблем. Но с каждой минутой это действует всё хуже, и поражение всё больше гложет, а мысли и вовсе съедают: по кусочкам, смакуя, будто ненавидя. Куртцберг обхватил себя руками, чувствуя мурашки, пробежавшие по спине — явный признак надвигающейся опасности — поёжился и закрыл глаза. Персонаж что-то бубнил, а может кричал, художник уже не слышал, закрывшись в себе — он закусил губу, стараясь удержать слезы, и тяжело вздохнул. Иногда хотелось подойти к кому-нибудь совершенно незнакомому и сказать: «Хей, мне хреново, и вот почему». И рассказывать, возмущаться, рыдать ему на плечо, зная, что какое бы впечатление о тебе не осталось у незнакомца, тебя это касаться не будет. Да, Натаниэлю хотелось хоть один в жизни поступок совершить так — бездумно, без последствий, как индульгенция — отпустил все грехи. Но даже у такого поступка был бы неприятный осадок, ведь только говоря о своих проблемах вслух мы понимает, насколько же они ничтожны. Какими бы они не были. Кажется, на телефон пришло сообщение или какое-нибудь уведомление об очередной скидке в магазине канцтоваров — Натаниэль не узнает в ближайшее время. Он физически ощущал, как разочарование в себе душит его, ощущал его ровные тонкие пальцы на своей шее. Он считал, что именно так оно выглядит — идеальная девушка с густыми волосами, уложенными в безупречную прическу, самая лучшая в мире фигура, мастерски сделанный маникюр, гладкие руки, ни единой морщинки, блестящий ум, и ещё много-много вещей, которые есть у неё, но нет у тебя. Идеал, который, казалось, был у тебя в руках, а может лишь мелькал на горизонте — но всё же ты упустил шанс сделать себя лучше. Или просто не смог — от этого не становится легче. Куртцберг сжал зубы, резко сел на своём кресле как можно ровнее, выключил сериал, в суть которого так и не вник, включил первую попавшуюся песню на повтор и взял свой планшет. Стилус привычно заскользил по истерзанной линиями поверхности, он набрасывал знакомые образы, все эти движения рукой были знакомыми, раззадоривающими память. Песня из какого-то очень грустного мультика, от которой веяло безысходностью и невеселыми предсмертными улыбками. Натаниэль рисует глаза персонажа, ещё ему неизвестного — эти морщины должны означать улыбку, однако взгляд героя смирившийся, отстраненный и остывший. Глаза устремлены прямо на зрителя, однако из-за их бесчувственности создается ощущение, что они смотрят вовсе не на тебя. Ты вообще его не интересуешь, как и всё вокруг, всё вдруг потеряло смысл и стало бездушным, словно трава или ракушки на речном пляже. Чем дольше Натаниэль черкал стилусом по планшету, тем больше он осознавал, как же непривычно стало не ощущать чужого дыхания под боком. И не то, чтобы ему было одиноко из-за того, что никого не было в комнате, просто само это помещение казалось чужим и немного забытым, словно заброшенный дом, сохранившийся в хорошем состоянии. Всё убрано и чисто, даже покрывало на кровати разглажено, однако пыль на поверхностях и сложенные на полке учебники открывали правду — в этой комнате никого не было месяц, а может и больше. От этого хотелось взять планшет и уйти к Марку, будто это могло снова зажечь в них ту страсть, то желание творить, ту безудержную увлеченность своим делом. Нет, время не умеет разжигать, спички есть только у людей. Невысказанные слова просились наружу, крик, задушенный ещё в глотке, мешал дышать, но художник продолжал рисовать, упорно игнорируя всё вокруг и всё, сидящее в нём самом. На плечах персонажа появился лешайник… «… символ одиночества», — говорит Марк и показывает на почти дорисованный скетч очередной страницы. — «Вот здесь можно добавить его, знаешь, как отсылку для самых внимательных, ведь Кот Нуар именно так ощущает себя — всеми покинутый герой» У Марка горят глаза, его внимание полностью сосредоточено на сцене, он что-то воодушевленно говорит о цветах и незаметных знаках во фреймах, и сейчас он необычайно красив. Натаниэль — художник, и он не понимает, как можно любить человека за внешность или за неё же ненавидеть, однако… Однако каждое движение Ансьеля, каждое его слово — всё это заряжает Куртцберга какой-то незнакомой доселе энергией; это заставляет его немного натянуто улыбаться, потому что на его грудь будто кто-то сильно надавил; и рыжий парень улыбается, потому что, кажется, смотря на этого парня, зачарованного их ещё даже незаконченным творением, Натаниэль может рисовать ещё и ещё, всю свою жизнь, лишь бы видеть рядом с собой этот взгляд, эту улыбку, эту… чёрт возьми, надежду. Куртцберга снова дёргается от неприятных мыслей, нагло влезших в светлые воспоминания. Да, они с Марком всегда хотели именного этого — передать чувства персонажа, в мельчайших деталях — ракурсе, тенях, фоне. Но сейчас художнику хотелось кричать и быть услышанным, хотелось донести до мира свою боль, да только все эгоистично видят лишь собственные проблемы, и Натаниэль не может винить их, ведь он не лицемер. «Знаешь, я много читал, и однажды я нашёл книгу и, читая предисловие, так проникся», — рассказывал когда-то Марк с набитым печеньем ртом, пока они перекусывали по дороге домой, — «Я раньше вообще предисловия и вступления пролистывал, будто это ненужный хлам, а тогда я вдруг прочувствовал настроение автора, его виденье мира, его… его всё. И, знаешь, потом я продолжил читать книгу, а это — пустышка пустышкой. В ней нет ни капли души писателя, это всего лишь интересные истории про персонажей. А мне про автора хотелось по-больше узнать. И я начал ходить по книжным и вычитывать предисловия, а потом… а потом его книги закончились». Натаниэль прекрасно помнит, как брюнет затих на несколько секунд, как-то разочарованно вглядываясь в недопитый кофе в своём стакане, а потом снова встрепенулся, неловко улыбаясь. «Ну, у этой истории нет интересного конца. Просто знаешь, автор иногда вкладывает частичку себя в свою работу — своё восхищение природой, или мысли, которые беспокоят его уже долгое время, или образ незнакомки, которой он был очарован с первого её взгляда в его сторону, а люди… им всё равно. Они пролистывают это, как ненужный хлам, как будто это просто буквы для набора объёма текста. Им интересны персонажи, сюжет, красивые картинки или, может, даже просто описание секса», — Марк как-то грустно усмехнулся, и Натаниэль точно знает, почему. Только художник и знает, и это что-то личное, объединяющее только их, то, с чем не хочется делиться. «Короче говоря, писатель кроет себя либо в деталях, прячущихся в долгих описаниях, либо в предисловии. И это нужно единицам. И нашим читателям… тоже это нужно не будет» Марк был прав, и говорить он точно умел лучше, чем Куртцберг. Последний мыслил образами и цветовой гаммой, но он тоже знал о тайнах, что кроются в произведениях. «Я помню, когда-то я выложил арт собственного персонажа в популярную группу», — будто к слову говорит Натаниэль, пялясь в темноту комнаты. Мозг приятно плавится от чувства выполненного долга, долгожданного отдыха, недосыпа и ощущения привычного тепла под боком, поэтому его вдруг пробило на откровения. — «Я нарисовал невысокого шатена лет семнадцати, а в информации о нём указал, что он самый обычный школьник, любящий аниме и компьютерные игры. У него ещё был шрам на шее и серые глаза, как сейчас помню. И множество девушек писало, какой же он милашка, и как бы они хотели с ним пообщаться, и что они хотят себе такого парня… Но ведь если бы был шанс действительно познакомиться с ним, они ведь быстро поняли бы, что он скучный, что у них мало общих интересов, что он просто такой же, как тот самый изгой, которого все в классе сторонятся» Персонажи обманчивы, а сюжет — всего лишь увлекающая действиями пустышка, всего лишь чувства никогда не существовавших людей. Да, так и было в большинстве работ, но Натаниэль точно знал — их комикс не такой, он наполнен им и Марком, он состоит из их любви к искусству и страсти к творению. Возможно, именно поэтому он выброшен, как никому не нужная макулатура. Куртцберг откладывает стилус, устало смотря на полученный рисунок. На него смотрит тот самый шатен, разбитый и пустой с самого рождения, лишайник пророс в его коже и та кровоточит и гниет, и это выглядит до отвратительного реалистично, оголяя всё уродство персонажа, его жизни, его вакуумной начинки. Смотреть на это долго не хочется. Натаниэль морщится и переводит взгляд на окно — небо светлеет, и парень только сейчас понимает, насколько же ему душно в этом помещении. Он наскоро сохраняет холст, назвав его незамысловатым сочетанием из случайных букв, и тут же хватает первую попавшуюся кофту и телефон, выскакивая из комнаты. Он быстро, но тихо выходит из дома, стараясь не перебудить своих родителей, и тут же устремляется на свежий воздух. Забежав в магазин, он долго выбирает между энергетиком и крепким алкоголем, но всё же берет цветастую алюминиевую баночку с громкими фразами о бодрости на ней. Да, ему могли бы продать алкоголь: он учился в старшей школе искусств и уже достиг совершеннолетия, однако сейчас он знал, что действительно сможет ему помочь. Забравшись на крышу любимого с детства невысокого заброшенного здания, он садится где-то у края, открывает банку с характерным щелчком и слушает шипение газировки — он уже чувствует этот вкус на языке, даже не сделав первый глоток. Кислый, шипящий, обещающий долгую ночь и воспоминания на всю жизнь. Натаниэль смотрит на рассветное небо, окрашенное в цвета его любимой пастельной палитры, и думает, что когда-нибудь сможет всё это отпустить. Лишайник под его руками мнется, и Куртцберг не понимает, как одно из самых ярких примеров симбиоза может быть символом одиночества.