Охотники на Троллей

      На каменном выступе, прогретом весенним солнцем, сидели два русоволосых мальчика и глядели на фьорд, раскинувшийся далеко внизу. Когда-то скала, нависавшая над пропастью, обрушилась вниз, оставив после себя лишь тонкий осколок. Его называли Волчий Язык.       Жители деревни, что располагалась у основания горы, не любили это место. Кто знает, в какой черный день этот выступ пойдет трещинами и осыплется в воду? Да и идти сюда через лес, в котором случилось несчастье этой весной, даже взрослые без особой нужды не торопились. Потому братья держали свои вылазки в секрете.       Халле вдруг взвился на ноги, так что Хлёд схватил его за щиколотку, чтобы тот случайно не сорвался с выступа. Халле совсем не обратил на это внимания, указывая пальцем вперед, на море: — Смотри, там парус! — — Где? — спросил Хлёд, недовольный тем, что не смог заметить его первым. Он присмотрелся и невольно ахнул. В устье фьорда зашел корабль под багровым парусом. С высокой скалы было не разглядеть вышитый на нем рисунок, но всякий житель Северных Стран знал, что там изображено: изогнувшаяся в прыжке белая рысь на фоне двух черных скрещенных секир. — Это же… — начал было Халле, но Хлёд шикнул на него. — Не произноси вслух, дурная примета! — оборвал его Хлёд таким тоном, что у Халле пробежали мурашки по спине. Он хотел сказать еще что-то, но напряженное, сосредоточенное лицо брата заставило его замолчать. Наконец Хлёд произнес: — Ладно. Придется вернуться в деревню. Если нас хватятся — нам крепко влетит. А все по чьей милости? — Хлёд легонько щелкнул младшего брата по носу. Несмотря на то, что Халле родился позже, он во всем был заводилой. А вот Хлёду, как старшему, приходилось отвечать за проступки обоих. Халле надул было щеки, но в голове у него уже созрел новый замысел, поэтому обида была мгновенно забыта, и он ухватил Хлёда за обе руки, заглядывая тому в лицо: — Но если мы первыми принесем вести о кораблях, то нам ничего не будет, верно? — Наперегонки? — лукаво улыбнулся Хлёд. Халле засиял от радости: он бегал намного быстрее брата, и был благодарен Хлёду за предложенную игру. Братья припустили вниз по крутому склону, стараясь не зацепить носками сапог колючие стебли ежевики, что раскинула здесь свои зеленые сети. Зазеваешься, зацепишься, и полетишь кубарем, так что потом костей не соберешь.       Халле добежал до деревни первым. К его огромному разочарованию, поселение уже гудело, словно растревоженный улей. Подгоняемые сварливыми криками старейшины, люди, побросав свои дела, шли на берег. Обгоняя соплеменников, Халле выбежал к пристани.       Корабль скользил по воде, поворачиваясь к причалу своим просмоленным боком. С Волчьего Языка он казался маленькими, игрушечным, теперь же его черный хищный силуэт внушал невольный страх. И не только это. Вблизи было хорошо видно, что на штевнях корабля красовались не вырезанные из дерева головы чудищ, а настоящий, выбеленный на солнце череп ётуна с ощеренной пастью, полной гигантских кривых зубов. Купцы, что временами приплывали сюда, рассказывали, что ётуны переворачивают корабли одним ударом хвоста, и пожирают тонущих людей. Деревенские, оробев, пятились. Кто-то плевал за плечо, кто-то шептал заговоры, кто-то потирал между пальцами свои обереги. И только Халле с восторгом рассматривал череп. Жаль, что до него нельзя было дотянуться! Тем временем на ладье свернули паруса, и ее привязали канатами к причалу. Но еще до того, как с ладьи спустили мостки, в мелкую воду с нее спрыгнул невысокий худощавый человек. Он был одет в богатый, искрившийся на солнце, меховой полушубок с капюшоном, надвинутым на лицо. По нижней кромке полушубка были нашиты черно-белые кончики лисьих хвостов. У человека не было ни меча, ни щита, и единственным оружием, какое смог разглядеть Халле, были, удерживаемые ремнями на бедрах, парные боевые ножи. Человек присел на корточки, зачерпнул в ладони воду и плеснул ею себе в лицо. Еловые мостки же к тому моменту уже спустили, и они натужно заскрипели от спускавшихся по ним десяткам пар сапог. Бородатые и безбородые мужи, свеи, норги и исландцы, все они были при щитах и оружии: от меча до тяжелого копья. И у всех них в волосах, в бородах, на одежде, виднелись зубы или когти убитых ими чудищ. Не оставалось сомнений: это были не просто викинги, а охотники на троллей. Халле разглядывал суровых мужей во все глаза. Среди них двое выделялись особо, так как на две головы возвышались над остальными.       Один, что выглядел младше второго великана, был в невзрачном шерстяном плаще, а вокруг его шеи, как шарф, была обмотана толстая медно-рыжая коса. У второго мужчины вокруг шеи тоже была обмотана коса, но черная, как смоль, а на висках волосы были выбриты замысловатыми узорами. Внезапно, голоса всех людей — громкие смешки, грубые шутки уставших после плавания охотников, монотонное гудение обеспокоенных сельчан — стихли, когда по мосткам зашагал человек, что покидал корабль последним. Халле сразу понял, кто это, ибо все окрестные земли Севера полнились слухами о предводителе-дроттинне охотников с волосами цвета золота.       Эмиль Двурукий, так его звали. Некоторые, кто знал больше, звали его Эмилем сыном Торольфа. Но единственный сын конунга Торольфа Западное Течение, что уже пять зим, как пировал в Вальхалле, отказался править Свитьодом, и сделал конунгом своего дядю, Торбьёрна. А после править станут двоюродные братья Эмиля. О том, почему так вышло, тоже много чего говорили. И что из этого было правдой, уже было сложно понять. Эмиль Двурукий был не высок ростом, зато крепок — сразу было понятно, что такого одной стрелой не свалишь. С его левого плеча свисал тяжелый багровый плащ, заколотый на ромейский манер — крупной золотой брошью. Из-под плаща виднелся пояс, обшитый клыками троллей. — Да благословят Боги вас и ваше прибытие, дроттинн! — согнулся перед Эмилем старейшина, так низко, как только позволяла ему скованная годами поясница, — Мы и подумать не могли, что Боги пошлют нам на помощь отряд, возглавляемый самим Двуруким, — Ветер слегка тревожил густые светлые волосы с отчетливым золотым блеском, схваченные на лбу ремешком, а с молодого лица на старейшину смотрели глаза цвета морской синевы, что повидали в этой жизни многое. Предводитель охотников чуть склонил голову в ответном поклоне: — И вас пусть благословят Боги, старейший. Ваш гонец лошадь загнал, чтобы добраться до города в поисках помощи. Случилось так, что мы пополняли там запасы, — Старейшина, еще раз торопливо поклонился, и раздраженно осадил молодого родича, что стоял рядом. Тот тоже поклонился и протянул Эмилю туго стянутый кошель, в котором звякнули монеты. Эмиль без интереса скользнул по нему взглядом, и кивнул в сторону рыжеволосого великана, что стоял здесь же: — Отдайте деньги скальду, он все взвесит и пересчитает. Мое дело — охота. Ваш гонец рассказал мне о вашей беде. Все ли жители деревни тут? —       Халле уже успел сотню раз пожалеть, что именно сегодня полез с братом на Волчий язык. Ближе к старейшине было не подобраться из-за столпившихся людей, а шум волн полностью заглушал то, о чем говорил Эмиль Двурукий со стариком. Поэтому он все вытягивал шею, пытаясь услышать хоть словечко, и недовольно сопел. Тогда-то над головами стоявших на берегу и пролетел громкий приказ: — Встаньте в линию! Все, от мала до велика! — Люди заволновались, зашептались, но сделали так, как было велено, растянувшись в неровную цепочку вдоль линии прибоя. Никто не посмел бы возразить охотникам. Халле на мгновение растерялся, но кто-то грубо подтолкнул его, и он последовал общему примеру. Вдоль нестройного ряда сельчан двинулся тот самый человек в меховом полушубке. Ноги в высоких сапогах с меховым отворотом мягко ступали по песку, почти не оставляя следов. Чужак подходил по очереди к каждому, не делая различий, кто перед ним — женщина или мужчина, старик или ребенок, и останавливался на мгновение. Он не смотрел людям в глаза, а лишь, казалось, принюхивался. И вот, дойдя до Халле, странный человек замер, жадно втянул воздух вокруг него, и резким движением откинул капюшон, открывая свое бледное узкое лицо. По его плечам рассыпались пепельно-серебристые волосы, забранные на висках в мелкие косы. Никогда прежде Халле не видел волос такого цвета. Стоящему перед Халле юноше было от силы 18 зим от роду, но глядя в его глаза, Халле почувствовал, как гулко от страха забилось его сердце. Глаза юноши были чуть раскосыми, прозрачно-серыми, холодными и острыми, как сталь ножа. Этим ножом он будто слой за слоем снимал с мальчика кожу, пытаясь добраться до самой души. Халле хотел отвести взгляд, да только тело сделалось непослушным, словно заговорили.       Предводитель охотников вырос возле них, точно из-под земли. Халле не заметил, как тот подошел, и вблизи, Эмиль Двурукий уже не казался мальчику таким уж низким. Халле вдруг стало трудно дышать в его присутствии. Что-то было в стати, во взгляде этого человека… Некая внутренняя сила. Юноша с серебристыми волосами что-то сказал Эмилю одними губами. Халле ничего не услышал, зато Эмиль, казалось, понял все, что ему было нужно. Его резкие, угловатые черты лица, казалось, еще сильнее заострились, и он сделал шаг к Халле… То, что случилось дальше, мальчик понять не успел. Сумел только подставить ладони, когда тяжелая рука направила его головой в песок. Халле даже вскрикнуть не посмел, когда почувствовал холод металла на своей шее, чуть выше ворота рубахи. Он слышал, как перепугано заохали женщины вокруг, а резкие окрики охотников призвали их замолчать. Халле зажмурился от ужаса, понимая, что вот так и встретит свой конец — не увидев ничего за пределами родной деревни, уткнувшись носом во влажный песок. Но вот прошел миг, и настал следующий, но ничего не происходило. И тут раздался голос: — Я готов забрать твою жизнь, так почему же ты все еще в человечьем облике? — Дроттинн! Я не понимаю, о чем вы говорите! За мной нет никакой вины! Я не сделал ничего дурного! — тут же взмолился Халле, почувствовав единственный шанс на спасение. И время для Халле снова потянулось густой смолой. Лишь слышался крик чаек, шум прибоя, да сбивчивое дыхание мальчика. — Поднимись, — велели ему тихо, но таким тоном, ослушаться которого было невозможно. На трясущихся ногах, и не с первой попытки, Халле все же встал. Эмиль Двурукий держал в руке секиру из вороненой стали, лезвие которой было испещрено рунами, и что-то говорил охотнику с серебристыми волосами на непонятном языке, похожем на птичий щебет. — Его кожа не оплавилась под железом, и он не обратился, хотя его жизнь была в опасности! Это не тот, кого мы ищем! — — Мои глаза пока еще не подводят меня. Равно как и нос. И я говорю тебе, — охотник с серебристыми волосами упрямо тряхнул головой, ткнув пальцем в сторону Халле, — От него разит скверной! Халле еле держался на трясущихся ногах, и пытался собрать вместе свои мысли. Тут-то он и понял, что все это время он не видел рядом с собой Хлёда. Даже когда ему чуть не срубили голову, брат не вступился, чтобы подтвердить, что за Халле не было никакой вины. Мальчик обернулся к людям на берегу, пытаясь найти глазами Хлёда. Мужчины, женщины, дети…седые, рыжие, каштановые и русые головы. Но брата здесь не было! Не в силах поверить в это, Халле снова и снова обводил глазами толпу. Они ведь вместе бежали в деревню, но Халле был так увлечен кораблем охотников, что и не заметил, как Хлёд пропал. Прежде чем Халле понял, что делает, он кинулся к Эмилю Двурукому. Но его перехватил охотник с серебристыми волосами, оказавшись точно между ним и своим господином. Он сжал на плече мальчика паучьи тонкие пальцы с такой силой, что Халле показалось, у него сломается ключица. Поняв, что ему не дадут больше сделать и шагу, мальчик с отчаяньем закричал: — Хлёд… Мой брат пропал! — Эмиль Двурукий тронул своего человека за плечо, тот оглянулся, и ослабил хватку: — Мы…вместе ходили к Волчьему Языку… — сбивчиво продолжал Халле, давя в голосе слезы, — А потом стали возвращаться…но я… потерял его из виду, и его нет здесь! — — Ах вы! Отродья Хельхайма, я же запретил выбираться в лес без взрослых! — из ниоткуда вдруг появился старейшина и принялся браниться, тряся жидкой седой бороденкой. Но охотник с серебристыми волосами, до этого молча стоявший между Халле и своим предводителем, вдруг сделал шаг в сторону старейшины и громко зашипел на него, точно злой лесной кот. Старейшина осекся, и испуганно попятился. Эмиль бросил на старейшину взгляд и нетерпеливо спросил: — Что за Волчий Язык? — — Это обломок скалы, с него открывается вид на фиорд, — старейшина поднял палец кверху, где среди начинающих зеленеть деревьев, виднелся скругленный кончик выступа, — К нему идти более часа. Это на самом верху…- На этих словах Эмиль Двурукий жестом оборвал старейшину, и переглянулся с серебристоволосым охотником: — Лалли, нужно успеть до темноты, — Юноша коротко кивнул и сбросил с себя дорогой полушубок. Он остался в некрашенной рубахе с высокой горловиной, расшитой узорами, отгоняющими злых духов. Грудь его защищала броня из буйволовой кожи, а поверх нее тянулся ремешок, на котором покоилась дюжина узких ножей для метания. Охотник, которого Эмиль назвал Лалли, был узкоплеч и поджар. Напряглись сильные ноги, и юноша рванул к лесу вверх по склону, передвигаясь прыжками длиннее собственного роста. Сельчанам оставалось лишь ошарашено провожать взглядом его быстро удаляющуюся фигуру. Эмиль Двурукий же даже не оглянулся в ту сторону, громко отдавая приказы оставшимся на берегу охотникам. Он обратился к великану с дегтярно-черной косой: — Бьярни, десяток воинов останется с твоим братом. Остальных бери с собой, поднимайтесь наверх левее выступа, и как можно тише двигайтесь к нему через лес! Если заметите тролля первыми, подайте сигнал! — Мужчина тряхнул в воздухе секирой, в знак того, что он понял слова Двурукого. Затем темноволосый охотник махнул ею в сторону безлюдных домов селян, и два десятка людей, ощетинившись мечами и копьями, двинулись в указанном направлении. — Рейнир, — Эмиль только успел позвать мужчину, как тот тут же откликнулся. — Уже делаю, дроттинн, — Все жители деревни, и Халле в том числе, следили за тем, как мужчина с рыжей косой острием копья чертил на песке линию, которая замыкалась в круг, так что все люди оказались, стоящими внутри него. Рыжеволосый прошел через центр круга к противоположной его стороне, небрежно волоча за собой копье. Только тролльи клыки на красных нитях, намотанных у самого основания наконечника, звонко постукивали по древку. Рейнир идеально делил круг пополам, а потом еще раз, и еще, пока из-под копья не вышло шесть лучей. И когда на каждом конце луча он стал чертить руну Альгиз, все сельчане ахнули, поняв, что стояли не просто в кругу, а внутри гальдрстава, призванного их защитить, а тот, кто чертил его — исландский сейдмад. И если сейдмад был умел, то руна, вышедшая из-под его руки, могла стать острой и опасной, как меч, или же твердой и надежной, как щит. Эмиль Двурукий хмыкнул, явно позабавленный реакцией сельчан. Но на это больше не было времени, убедившись, что простые люди теперь в безопасности, укрытые магией Рейнира, Эмиль помчался вперед по едва заметным следам, оставленным Лалли. На солнце сверкнуло смазанное медвежьим салом лезвие второй секиры, висевшей у него на спине под плащом, другую Эмиль все это время сжимал в правой руке. Многие воины могли одинаково хорошо сражаться как правой, так и левой рукой, но мало кто мог похвастаться умением сражаться обеими разом. А уж чтобы управляться разом двумя секирами, такого Север до рождения Эмиля Торольфсона не видывал. А те, кто видел, рассказывали, что рубит он троллей так, будто не нужны его рукам приказы от головы, как если бы они жили своей отдельной от него жизнью. Потому о необычном умении Эмиля Торольфсона, пели все скальды наперебой, и оттого он получил свое прозвище — Двурукий. Халле посмотрел в сторону леса, куда торопился золотоволосый предводитель охотников, потом на исландца, пишущего руны. Внезапно мальчик осознал, что как только рыжеволосый сейдмад дочертит последнюю руну, и вознесет мольбу Богам, то никто не войдет внутрь гальдрстава, но никто и не выйдет. А Халле не может оставаться здесь, пока его брат в лесу вместе с кровожадным чудищем. Пользуясь суматохой среди сельчан, и тем, что оставшиеся здесь охотники пытались их успокоить, Халле ловко перескочил через линию защитного круга, и во весь дух припустил в лес. Но не вверх по склону, а в обход него. Была еще одна тропа, о которой знали только они с Хлёдом. Более пологая и короткая, затянутая сетью колючей ежевики. На ней было сложно разглядеть следы, именно поэтому им все это время удавалось незамеченными выбираться на Волчий Язык. Халле был уверен, что если бы Хлёд по пути столкнулся с троллем, то непременно бы побежал в сторону Языка, на открытую местность, где светит солнце. Ведь тролли — создания Тьмы, и не любят света. Мальчик блуждал взглядом по редкому подлеску, более всего боясь увидеть там кровавую дорожку, а то и еще что похуже, что могло бы сказать ему о том, что его брат… Додумать Халле себе не позволил, яростно ударив себя по щекам, затряс головой, отгоняя страшные видения. Вдруг вдалеке послышался хруст ветки, и Халле почувствовал, что его сердце споткнулось в своем беге. Где-то в лесу бродил тролль. Он и сейчас мог наблюдать за ним. Затаиться в черных кустах и выглядывать оттуда в жадном ожидании подходящего момента. Этот лес Халле знал с малых лет, когда их с Хлёдом сюда водил отец, пока еще был жив. Но теперь тот же лес, в котором он помнил каждый сучок, показался ему самым жутким местом на свете. Все звуки и запахи здесь будто несли смерть, а деревья все теснее смыкались вокруг него. И тогда Халле сжал зубы, и побежал так быстро, будто ему на пятки наступала сама старуха Хель. Он уже не помнил себя от страха, когда впереди забрезжил свет. Лес начал редеть, выпуская мальчика из своих темных объятий. Халле буквально вылетел на выступ, и почти сразу заметил Хлёда. Тот сидел на выступе, вытянув ноги, будто давая им отдохнуть после тяжелого подъема. Халле почувствовал облегчение, и громко позвал его: — Брат! — Хлёд поднял на него светло-карие глаза, но посмотрел на Халле так, будто впервые увидел. А потом взгляд Хлёда прояснился, он вскочил ему навстречу и вдруг заорал на Халле: — Зачем ты здесь?! Убирайся! — От неожиданности Халле наступил себе левой ногой на носок правой, и упал на голые камни. Было так больно, что Халле едва смог приподняться на четвереньки. — За что ты так на меня? — закричал Халле в ответ, пытаясь не разреветься не то от боли, не то от обиды на непонятную злобу брата, — Я знаю, это была моя затея идти сюда…тролль в лесу….И меня чуть не… Хлёд, пойдем домой, нам надо возвращаться! — — Домой? К этим людям, что хотели продать нас, как скотину? — отозвался Хлёд таким голосом, будто внезапно стал старше зим на десять. Халле показалось, будто ему за ворот высыпали ведро снега. — Хлёд? — тихо позвал Халле, все еще не веря, что слова принадлежали его брату. И в этот момент Хлёд рассмеялся — хрипло и страшно, так, что человеческие слова, казалось, смешивались со звериным рычанием: — Но теперь они поняли, что сами не больше, чем скотина на убой! — Халле почувствовал, что у него волосы встают дыбом, но громкий голос у него за спиной заставил опомниться: — Мальчик! Беги! — Халле хотел было отпрянуть от брата назад, но боль в ушибленных ногах лишила его проворности. Хлёд же хищно схватил брата за руку, и с несвойственной ему силой рванул на себя. Халле грубо крутнули на месте, так что руки оказались заломленными за спиной, а шею сдавили, мешая дышать. Когда перед глазами у Халле все перестало вращаться бешеным волчком, он, наконец, увидел тех, кто кричал ему: Эмиль Двурукий стоял впереди, сжимая в руке черненую секиру, а Лалли стоял чуть позади него. Лалли принял боевую стойку — все его тело было напряжено, будто натянутая тетива, а в груди у него клокотало хриплое рычание. Эмиль же стоял прямо и неподвижно, и, внешне был абсолютно спокоен. Он ждал. Молча, не отрываясь, следил за светловолосым Хлёдом, чьи темные глаза сейчас будто занимались огнем, а рот растягивался в зверином оскале. — Оставьте свое оружие, или я убью его! — В этот момент Халле почувствовал, как мышцы на руке, что сдавливала ему горло, стали набухать, до такой степени, что ткань на рубахе затрещала, и начала разлезаться. И не только рубаха! Сама кожа вздувалась пузырями, и разрывалась, брызгая кровью, будто не в силах сдерживать то, что было под ней. Из-под нее проглядывало что-то черное, влажное и блестящее, как чешуя, источающее отвратительный запах истлевшей плоти. Живая удавка на горле Халле стянулась еще сильнее, так что он почувствовал, как в глазах начинает темнеть. За сегодня Халле уже дважды ощущал кожей дыхание старухи Хель. Слишком близко. Слишком тяжело для сироты десяти зим от роду. И у Халле из закатывающихся глаз потекли слезы.  — Я не шучу! Бросайте! — взревел не то человек, не то зверь за спиной Халле. Лалли, уже скрестивший клинки из гибкой узорчатой стали на уровне груди, странно и пронзительно взглянул на Эмиля. Ни звука не было произнесено, но Эмиль услышал его голос. Не столько ушами, сколько у себя в голове: «Как только мы бросим оружие, он побежит к лесу. Наши не успеют!». Эмиль скосил на него взгляд, и Лалли он не понравился. «Чтобы не случилось, твоя забота — спасти обсоска». Во взгляде Лалли читалось желание, чтобы то, что он сейчас услышал, оказалось неправдой, но прежде, чем он успел хоть что-то ответить, Эмиль рванул из чехла на спине вторую секиру. Он взмахнул руками, в каждой из которых было по секире, словно птица неутомимыми крыльями, и разжал пальцы. Топоры с глухим свистом разрезали воздух, несколько раз описав круг, и полетели вниз с выступа. «Perkelle», — подумал про себя Лалли, скрипнув зубами, и его ножи отправились следом в пропасть. Эмиль, будто и не обратив внимания на отсутствие оружия, двинулся вперед. И посмотрев в глаза цвета грозовых туч Эмиля Двурукого, и Халле, что беспомощно хлопал ртом, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха, и Хлёд, чьи звериные черты лица жутко сливались с человеческими, почувствовали, как их обдало холодом. И душа съеживалась в маленький озябший комочек, ибо с такой безжалостностью на тебя могла смотреть только Смерть. Смерть, которая сейчас приняла вид молодого безоружного мужчины, что неспешно приближался к ним, с каждым шагом, словно делаясь страшнее и больше. В этот момент огромная свинцовая туча наползла на солнце, и с печальным надрывом заскрипели на ветру вершины деревьев. Халле даже не успел ничего понять или испугаться. Его с силой швырнули в сторону, и спиной вперед, выгибаясь дугой, он полетел вниз с выступа. — Лалли! — что было мочи крикнул Эмиль, так что холодный воздух обжег легкие. Прыжок тролля вперед состоялся почти одновременно со встречным движением Эмиля. Легконогий же Лалли бежал позади Эмиля, и когда два тела — тролля и человека — с силой врезались друг в друга, он взбежал по согнутой спине Эмиля, и оттолкнулся от его плеч что было сил, прыгнув туда, где только что за краем обрыва исчезла светловолосая макушка мальчика. Свирепый удар двух тел, гулким эхом прокатился по округе, оставшись уже за спиной Лалли, летящего сейчас в невозможном для человека прыжке. От беспомощной злобы он до крови закусил губу: его душа рвалась сражаться с Эмилем, но тот приказал спасти мальчика, а значит, он сделает так. Глаза Лалли вспыхнули ярким голубым светом, а на руках отливали сталью когти, которыми он черканул по вздувавшимся каменным буграм, высекая искры. Скользнув вниз по уступу с жутким скрипом, он проворно ухватил падающего мальчика за ногу. Дернул его вверх, забрасывая назад на каменный выступ, и запрыгнул следом. Халле открыл глаза, и понял, что все еще жив. Его придерживал за плечи охотник с серебристыми волосами, и из-под его ногтей на правой руке сочилась кровь. Халле растерянно посмотрел в его сдержанное и напряженное лицо, но Лалли смотрел куда-то перед собой, и мальчик проследил за ним взглядом. Тогда-то Халле и осознал, что ему не привиделось, вместо Хлёда сейчас перед ними стояло чудовище, что своей когтистой лапищей, прошило насквозь тело Эмиля Двурукого. Халле слышал, как лились на камни тугие струи крови, собираясь в огромную красную лужу, чувствовал, как пахнет разорванными внутренностями, и еще чем-то непередаваемо жутким. И пока мальчик давился воздухом, еле проталкивая его в горло, в котором комком встали крики ужаса, Лалли отстегнул от пояса маленький, изогнутый полумесяцем рожок, сверкающий серебряной оправой, и протрубил. Голос рожка забился в сером небе набатом, и в этом звуке сплетались в одно и яростный боевой клич, и мольба о помощи. Казалось, этот звук издавал и не рожок вовсе, а само сердце охотника. Тролль тут же повернул к ним свою морду, на которой красным огнем пылали глаза. Халле затрясся от страха, сильнее прижавшись к охотнику, — в этом подобии человеческого лица уже не было ничего общего с лицом его брата. Кожа струпьями свисала с мясо-красных тяжей мышц, чередующихся с черной чешуей, а огромная пасть, полная острых зубов прорезала морду точно от уха до уха, и была приоткрыта не то в оскале, не то в злорадной усмешке. Тролль уже напружинил ноги, чтобы добраться до них одним прыжком. Но внезапно, человек, которому тролль нанес страшный удар, и который, казалось, мужественно умер стоя, схватил его за лапу, уперся ногами в землю, и с невероятной силой и яростью дернул чудовище на себя, не давая пошевелиться. Лицо Эмиля Двурукого не выражало ни страха, ни боли, хотя тролль пытался высвободиться, заживо раздирая плоть. Эмиль открыл рот с красными от крови зубами, и негромко произнес: — Тот, кто нарушил величайший запрет людского мира. Тот, кто поглотил плоть и душу себе подобного. Тот, кто предал родича. Умрет, ибо в этом мире таким нет места. Да свершится суд перед ликом Богов и людей! — То, что произошло дальше, понял и увидел полностью разве что охотник с серебристыми волосами. Халле же показалось, что над троллем взметнулось что-то большое и черное, и тут же пропало. Послышался омерзительный хруст костей, и там, где только что была голова чудища, не осталось ничего, только полетели в разные стороны кроваво-гнойные сгустки, а тело тролля безвольно завалилось на бок с глухим стуком. На выступе сделалось необыкновенно тихо, только море ревело где-то внизу. Поэтому Халле казалось, что его зубы стучат так громко, что их стук можно было сейчас услышать даже в деревне. Стоявший перед ним Эмиль Двурукий сейчас смотрел прямо на него, и хотел было что-то сказать, но вместо этого изо рта по светлой бороде потекла кровь. Теперь уже Лалли не колебался ни мгновенья. В один резкий прыжок он преодолел расстояние между ними, подхватывая, начавшего падать навзничь Эмиля. Но для узкоплечего невысокого Лалли, сильное, теперь полностью обмякшее тело Эмиля, оказалось слишком тяжелым. Он стиснул Эмиля поперек тела и уперся в камни коленями, опускаясь вместе с ним. Со стороны леса доносились ответные звуки рожков, и голоса быстро приближались. Но Халле слышал голоса шедших сюда людей словно через толщу воды. Он на четвереньках полз в сторону тела тролля, сам не понимая, зачем это делает. Оказавшись совсем близко, Халле неловко сел на корточки, подобрав под себя занемевшие от боли и страха ноги. И прислушался к странному затишью у себя в душе. Будто лежащее перед ним чудище, еще сегодня утром не было его единокровным братом, последним родным для него человеком в этом мире. Тем временем охотники окружили раненного господина, обозленные тем, что не подоспели вовремя на выручку. Лалли никому не позволял потревожить Эмиля Двурукого, до тех пор, пока для него не соорудили носилки, на которые его подхватило и бережно перенесло множество рук. Эмиль из последних сил удерживался на краю сознания, и, обведя мутным взглядом стоящих здесь людей, остановил его на высоком мужчине с дегтярно-черной косой, и поманил пальцами к себе. Бьярни Арнассон, что пришел бить троллей вместе со своим рыжеволосым братом Рейниром из Исландии, быстро припал на колени так, чтобы рот Эмиля оказался на уровне его ушей. Тот еле слышно простонал: — Останки… Мальчиков брат он…возложите на костер… Пусть Лалли направит души…- Бьярни кивнул головой: — Сделаем. А ты меньше болтай, чтобы и твою душу нам сегодня не пришлось направлять, — Эмиль сдавленно захрипел, что можно было принять за смех, если бы не мгновенно проступившая на губах кровавая пена. Он измученно прикрыл глаза. Его лицо было серым, а меховые полушубки и плащи, которыми его укрыли охотники, снимая с себя, чтобы сохранить в нем тепло, мгновенно напитывались кровью. Мужчины дружно взялись за шесты, и подняли носилки. Лалли шагал возле них, не отнимая ладони ото лба Эмиля. Веки Эмиля дрогнули, голова едва заметно повернулась в его сторону, и он снова приоткрыл глаза. Лалли хмуро покосился на него. Приложил пальцы к своему виску, сделал движение, будто схватил там щепотку чего-то, и резко бросил ее в сторону. Уголки губ Эмиля едва дрогнули: — Знаю. Ты часто говоришь, что я безумец, — Бьярни еще немного посмотрел вслед охотникам, что бережно несли носилки, стараясь ненароком не тряхнуть, лежащего в них раненого. Потом он разогнул колени, на которых сидел, и обернулся. Охотники, что еще были здесь, в некоторой растерянности смотрели на мальчика, что сидел возле обезглавленного тела тролля, не зная, как им поступить. Мальчик смотрел перед собой пустыми, словно переставшими отражать солнечный свет, карими глазами, размеренно покачиваясь из стороны в сторону, и что-то бормоча. Бьярни подошел к нему, и подхватил мальчика на руки, легко перебрасывая через плечо: — Пойдем. Не на что тебе здесь больше смотреть, — С этими словами он направился следом за охотниками, что спешили с носилками в деревню, а руки Халле, безвольно повисшие вдоль могучей спины исландца, болтались из стороны в сторону. Охотники, что уходили с Волчьего Языка последними, копьями перекатили на чей-то расстеленный плащ, тело чудовища, и завернули так, чтобы никто не смог разглядеть их страшную ношу.

***

      Утренние белые облака, что уже к полудню потемнели, и стали тяжело нависать над землей, теперь превратились в сплошное покрывало, из которого вытряхнуло снежную крупу. Поднялся сильный ветер, и было слышно, как за крепкими остроконечными стенами фиорда ревет и беснуется море, набрасываясь на них тяжелыми волнами, снова и снова.       Одно радовало — в такую погоду сельчане попрятались по домам, греясь у светло горящих очагов, а не толпились в любопытстве возле длинного дома, в котором старейшина устраивал тинги и пиры. Потому что сейчас этот дом заняли люди Эмиля Двурукого, охотники на троллей. Но за его бревенчатыми стенами, снаружи покрытых землей и камнями, не было слышно ни хмельного смеха, ни веселых историй о былых приключениях и подвигах. Только рыжеволосый сейдмад Рейнир Арнассон, забравшись с ногами на лавку, тихо перебирал пальцами струны арфы. Он сидел в зеленой рубахе, выкрашенной плауном, а воротник, вырез на груди и подол были украшены плетеной шерстяной тесьмой. Остальные мужи сидели в тягостном молчании и ели горячую похлебку. Их предводитель сейчас лежал тяжело раненным на широкой лавке возле очага. Эмиля нельзя было рассмотреть под тем количеством шкур и плащей, которыми его укрыли. В изголовье у него стоял горшочек, в котором горьким дымом чадили полынь и еще какие-то травы, название которых знал только Лалли.       Лалли Серебряноглазая Рысь, молчаливый финский маг — нойта, с пронзительным взглядом которого боялись встречаться лишний раз даже сами охотники, сейчас спал, свернувшись клубком в ногах у Эмиля. Лалли то и дело тяжело вздыхал через сон, часто вздрагивал, размыкая веки, и прислушивался к дыханию господина. Убеждался, что Эмиль дышит, и снова проваливался в забытье. Рейнир перевел слова Лалли всем остальным охотникам: если Эмиль очнется утром, значит, будет жить…       Внезапно тяжелую дверь дома толкнули снаружи, впустив в дом сырой вихрь, завывающий, словно стая волков. Все охотники повернулись к ней, и многие привычно потянулись к оружию, что висело сейчас на стенах. На пороге стоял Бьярни, и еще несколько человек, которые вышли еще до заката на поиски оружия, что Эмиль и Лалли сбросили с Волчьего Языка. Это было не простое оружие, а потому слишком ценное, чтобы вот так просто потерять его. Правда, никто из вышедших на поиски не думал, что начнется снегопад. Сейчас старший Арнассон напоминал инеистого великана — одежда на нем вся заледенела, и он обдирал ледяную корку с бороды и темной косы, обмотанной вокруг его шеи. Но все же, в руке он сжимал чехлы с секирами и кожаный ремень с узкими ножами, которыми он победно тряхнул в воздухе. Рейнир отложил арфу, вставая с лавки, прошел в другой конец дома, где оставил на углях заблаговременно заваренную малину. Бьярни и остальные благодарно приняли чашки с горячим питьем. И тут Рейнир заметил, что людей вернулось больше, чем уходило: — Кого это вы привели? — Бьярни, сделав первый глоток, будто опомнился, и втолкнул в дом мальчонку, которого до этого держал свободной рукой под локоть, а тот пыхтел, и пытался высвободиться: — Да вот, сидел тут под дверьми, —       Мальчик в облепленном снегом полушубке затравленно заозирался по сторонам, а потом стянул с головы меховую шапку. Рейнир, да и остальные охотники, сразу признали в нем брата обратившегося в тролля. Кто-то посмотрел на него с любопытством, кто-то с раздражением. Сам же мальчик уставился в пол, нервно теребя в руках шапку. Рейнир предложил отвар и ему. Тот недоверчиво поднял глаза на сейдмада, тут же поспешно опустил, и с поклоном принял чашку, выронив при этом шапку. Он долго держал ее в руках, отогревая ладони, пока те не покраснели. — Как тебя зовут? И зачем ты пришел? — спросил Рейнир. — Халле, сын Олафа. Я пришел…я хотел узнать… Эмиль Двурукий, он будет жить? — на последних словах голос Халле дрогнул. Рейнир глянул через плечо на лавку, на которой лежал Эмиль, и увидел, что Лалли больше не спит, а, подперев подбородок руками, наблюдает за ними. — Охаешь гостя, или поднимешь на него руку — разгневаешь Богов! — внезапно сказал Рейнир, загораживая собой мальчика. Голос Лалли впился ему в уши и виски острыми иглами, отчего Рейнир слегка покачнулся: — Не твоим Богам я служу, исландский маг, и не мне их гнева бояться! — Лалли уже спустил босые ноги на утоптанный земляной пол, и двинулся к незваному гостю. Остальные мужи в доме тоже зашевелились, начали переговариваться. Рейнир поджал губы, но больше ничего не сказал. Все знали, что Лалли был не просто нойтой при Эмиле, но и его побратимом. И охотники должны были подчиняться его приказам, если Эмиля не было с ними. Даже если охотники были с ними не согласны. Теперь Лалли смотрел на мальчика не мигая своими холодными серыми глазами, в которых плясали оранжевые блики от факелов, что освещали дом.       Эмиль поднял налитые свинцом веки. Кошмарный сон все еще стоял перед глазами, но еще мгновение, и он полностью рассеялся в воздухе. И тут же пришло осознание, что-то, что ему казалось сном, случилось на самом деле — обрывки памяти среди тьмы, в которую он соскальзывал от боли и потерянной крови. Вокруг слышались разговоры людей, и громко трещали головни в очаге незнакомого дома, в который его снесли. Над лавкой, где Эмиль лежал, поднимались резные столбы, что подпирали крышу. Вырезанные на них лики Богов, величественные и, обычно, бесстрастные, сейчас, казалось, смотрели на Эмиля с укоризной. Были ли они возмущены тем, что он еще среди живых, или же тем, что он в который раз чуть не умер? Эмиль шевельнул пальцами под шкурами, чтобы почувствовать руки, а затем повернул голову на затекшей шее. Он увидел, как на полу посреди широкого зала, неуклюже разбросив ноги в стороны, сидел мальчик. Он весь трясся, не то от того, что его заплатанная то тут, то там одежда, была мокрая насквозь, не то от того, что прямо перед ним стоял Лалли. Сейчас он возвышался над мальчиком так же, как резные Боги-столпы над Эмилем. И ему не надо было видеть лица Лалли, чтобы знать, как он сейчас смотрел на мальчика. Эмиль крикнул, насколько хватило сил: «Довольно!». Правда вместо грозного окрика, из горла вырвалось хриплое постанывание, и Эмиль сам ужаснулся тому, как беспомощно прозвучал его голос. Но все, что имело сейчас значение, так это то, что Лалли замер, словно сраженный стрелой, и обернулся в его сторону, как и десятки других голов. — Опамятовался! — кажется, это одновременно с облегчением вздохнул Рейнир, взлохматив копну рыжих волос, и басовито хохотнул его старший брат, Бьярни. Его воины, что еще оставались сидящими по лавкам, тотчас вскочили, подхватывая радостный клич, и от этого шума Эмиль болезненно поморщился. Он с трудом перевернул на бок деревянное непослушное тело. Все внутренности ниже груди в этот момент опалило невыносимом жаром, так что стало тяжело дышать. Хотелось придержать себя за живот, но было страшно касаться. Эмилю показалось, что сознание вот-вот снова покинет его, и в этот самый момент он увидел вокруг себя луг, с колышущейся зеленой травой и ослепительно-яркими желтыми лютиками. Но вместо запаха свежей зелени и еле уловимого, нежного запаха цветов, Эмиль почувствовал душный и тяжелый запах гнили. Такой чужой, казалось, здесь запах, но Эмиль слишком хорошо знал его… Он взглянул на свою правую руку, и вымученно усмехнулся: — Ну, здравствуй? — — Эмиль! — голос ветром пронесся по лугу, взволновав его зеленую гладь. Эмиль поднял глаза, которые будто сковало серым ледком, и вместо поляны вокруг него снова оказались бревенчатые стены. Прямо перед ним стоял Лалли, никто и не заметил, когда нойта успел оказаться подле него. Бросив короткий взгляд на левую руку Эмиля, Лалли накинул на нее плащ, и уперся тому в грудь, возбраняя движение. Но Эмиль высвободил из-под шкур вторую руку и положил Лалли на плечо, требовательно сжав. Лалли осуждающе покачал головой, но помог своему господину сесть. Их уже со всех сторон обступили охотники. Они говорили наперебой, радостно и возбужденно. Эмиль улыбнулся всем сразу, правда, сейчас взор его был затуманен от боли. Потому улыбка вышла кривой, а Лалли старательно делал вид, что вовсе даже и не подпирает их господина, сидя на лавке рядом. — Твоя рана ужасна, стоит ли тревожить? — тихо спросил Рейнир, и Эмиль перевел на него мутный взгляд. Рейнир был бледен, даже веснушки, обычно покрывавшее его лицо огненно-красной россыпью, поблекли, а зеленые глаза болезненно блестели. Эмиль не сомневался, что сейдмад заговаривал его кровотечение уняться, а плоть срастись, а потому, обессилел. Эмиль с трудом выговорил: — Твоя правда, ощущение, будто у меня внутри живота разверзся Муспельхайм. Но я вижу, что мне даже при смерти не побыть спокойно, — Охотники притихли, и в воцарившейся тишине Эмиль теперь смотрел на Лалли, кивнув в сторону сидящего на полу русоволосого мальчика: — Что ты собирался с ним делать? — Лалли положил ему на лоб узкую ладонь, и Эмиль услышал голос, что был холоднее векового ледника: — Это брат обратившегося мальчика. Я хотел выкинуть его на улицу, так же, как это сделали его односельчане. Если спросишь, испытываю ли я к нему сочувствие, я отвечу, что нет. — Эмиль хрипло вздохнул, и еще раз взглянул на мальчика. В уголке рта и под носом у него была видна запекшаяся кровь. Хорошо же его отделали те, с кем не так давно мальчик делил и кров, и хлеб. Но Эмиль знал, что и не такое может творить с людьми страх. Чудо, что мальчику не привязали к ногам камень, да не сбросили в море. Халле все также сидел на полу, не смея пошевелиться, и смотрел на Эмиля округлившимися от страха, точно плошки, глазами. Еще бы. Эмиль был уверен, что вид у него сейчас таков, что у тех, кого на погребальный костер заносят, и то краше. Он перевел взгляд на плащ, что свисал у него с руки — багровый, теперь он был весь в бурых засохших пятнах его же крови. Он сильнее натянул его на левое плечо, и, собравшись с духом, спустил ноги на пол. — Дроттинн, — Рейнир обеспокоенно вздохнул, когда Эмиль встал. Охотники зароптали, пытаясь, кто подхватить Эмиля, кто подставить плечо. Но он жестом показал, что не нуждается в помощи, и охотники расступились, давая ему пройти. Только Лалли спрыгнул с лавки и упрямо двинулся следом, готовый в любой момент подхватить побратима. Возможно, именно это его молчаливое беспокойство не давало Эмилю прямо сейчас рухнуть от боли и слабости. Тяжело печатая шаг, Эмиль не сводил глаз с мальчика, чей силуэт впереди то и дело расплывался. Наконец, оказавшись перед ним, Эмиль перевел дыхание, и произнес: — Если ты пришел, чтобы мстить за брата, то я, Эмиль Двурукий, принимаю твою ненависть. Подрасти, и найди меня. Я не буду прятаться, — Мальчик, казалось, пытался понять смысл его слов, а потом затряс мокрыми кудрями: — Н-нет… Вы мне жизнь спасли, дроттинн, как смел бы я посягнуть на вашу? Пусть даже и единокровного брата, — в этот момент мальчик плотно сжал губы, но все же не смог унять их дрожь, — Душа его… Она теперь попадет в Хельхайм? — От этих слов Эмиль изменился в лице, а в просторной зале снова повисла тишина, но куда более тяжелая и вязкая, чем прежде. — Душа того, кто обратился в тролля, не попадает даже туда, — еле выговорил Эмиль сквозь зубы, — Она оказывается там, что мы зовем Гинунгагап, финны же — глоткой Куримуса… Но как ни назови, это бездна, черная и безмолвная, в которой душа исчезает. Навсегда. — Некоторое время Халле сидел, оглушенный словами охотника, а потом зарыдал в голос, закричал, выплескивая невыносимое горе, и бросился к предводителю охотников. — Как же это, дроттинн? Откуда вам знать, что воля Богов так сурова к ним? — Халле, стоя на нетвердых ногах, ухватил Эмиля за левую руку, просто цепляясь, как попавший в болото цепляется за спасительный корень могучего дерева. Лицо Эмиля на миг напряглось, но потом он позволил плащу, сползти вниз, обнажая руку и плечо. Он слышал, как Лалли позади него сдавленно выдохнул. Халле же почуял слабый, но отчетливый запах гнили, и от кончиков пальцев к самому его сердцу пополз стылый холод. Кожи на руке Эмиля Двурукого не было, вместо нее была чешуя, черная и блестящая, ловко переплетаясь с кроваво-красными мышцами, она опоясывала руку тугими жгутами, проворными щупальцами забегала на плечо, и дальше скрывалась под замаранной кровью рубахой. Халле отшатнулся от золотоволосого предводителя охотников, попятился прочь, а Эмиль тихо произнес: — Умереть и исчезнуть — не самая суровая воля Богов, мне ли не знать? -