welcome back

Джирайя уже не знает, как далеко или же как близко находится их дом. Это трудно назвать домом - отсыревший, полупустой, темный домишко, который вот-вот развалится, только бы дожить до следующей грозы. Чешется все, идти тяжело. Джирайя срывает с плеч отваливающиеся куски ткани. Орочи будет злиться. У них нет денег даже на провизию, не говоря уже о швее. Поэтому он обязательно будет латать своими тонкими пальцами жесткий материал, слишком уж умело для таких нежных белехоньких рук. Всё тело чешется от пота, песок скрипит на зубах, в носу запах крови. Наверное, на лице она тоже есть. Джирайе очень тяжело идти по вязкой после обильного дождя грязи, но он переставляет ноги с усердием. Орочимару ждет. Зажигает одну единственную свечу в сыром темном доме, смотрит на себя в маленький осколок зеркала и расчесывает свои всегда чистые иссиня черные волосы, водопадами опускающиеся обратно на его плечи. Дом точно скоро развалится. Они найдут себе новый, им наплевать - они давно уже потеряли надежду на нормальную жизнь. С тех самых пор, когда Орочимару отказался жить свою жизнь отдельно от Джирайи и с тех пор следовал за ним повсюду. От всех мест, в которых они останавливались когда-либо, у Джирайи осталось одно пятно воспоминаний - огонек свечи, который ждет его, и бледный, как смерть, Орочимару, не слишком часто, но очень внимательно поглядывающий из окна. - Далеко собрался? - спрашивает сам себя Джирайя с широкой улыбкой. Дом остался чуть позади. Джирайя смеется над собой, что еще ему делать. Да, эту рухлядь без единого признака жизни в окнах бывает трудно в темноте отличить от кучи говна. Когда он открывает дверь, то его встречает бледный лик, освещаемый тем самым огоньком свечи. У них частенько не бывало еды, но свечи почему-то никогда не заканчивались. Джирайя осторожно складывает на пол свое оружие, а сверху кидает, уже не так осторожно, со злостью, пластину и пару тряпок, оторвавшихся от косодэ. Орочимару в своем единственном кимоно, чистый и приятно пахнущий, в отличие от самурая, покрытого потом, чужой кровью и грязью, выглядит, как падший ангел. - Заблудился? - улыбается он и щурит глаза. Рад, все-таки. Джирайя тоже улыбается. Орочимару не кидается на шею, как полоумная жена, сошедшая с ума от беспокойства. Он обходит Джирайю кругом и пачкает руки, ведет ладонью по телу Джирайи и прощупывает органы. Только потом, удостоверившись, что все на месте, он забирается рукой под верхний запах подранного кимоно и чуть гладит ледяными пальцами горячую, липкую кожу. Он что-то шепчет прямо в ухо, и если бы змеиное шипение было последним, что услышал бы самурай перед смертью, он бы умер с улыбкой на губах. Джирайя счастлив быть живым. - Иди, вымойся, а не то запачкаешь мое любимое кимоно, - говорит Орочимару. Это кимоно у него единственное, а грязи он не боится, потому что долго и влажно целует Джирайю в соленые обветреные губы. - Ну, что смотришь, как щенок на хозяина, - Орочимару гладит его по щеке. - Я набрал тебе воды, пока ты пытался найти дом среди двух деревьев. - Я благодарен, шинайнару, - шепчет Джирайя. Орочимару уходит с хитрой улыбкой, чтобы зажечь ему еще пару свечей. Джирайя идет следом за изящной бледной фигурой. Когда Джирайя отмоется от тяжелого запаха войны, то обязательно схватит его за тонкую талию, и обхвата одной руки ему хватит.