Всё, что я чувствую

      Дом в тишине, нарушаемой лишь скрипом веток за окном. Селена сегодня дежурит в ночную смену, поэтому Диаман отсыпается вместо того, чтобы продолжить марафон сериалов, который начала его жена. Только без сна лежит Фэш, запершийся в своей комнате, и пялится в экран телефона. Голубой свет падает на его лицо. Парень походит на призрака. Он переписывается с Ником, его лучшим другом, оставшимся в городе. Ник делился планами на будущий учебный год, когда в окно стучат. От испуга Драгоций роняет мобильник. На лицо. Приподнимается, но с этим у него проблемка, потому что одеяло наотрез отказывается его выпускать.       — Фэ-э-эш, — стук повторяется. Драгоций узнаёт голос.       — Я сейчас, не барабань только.       Одеяло, наконец, сдаётся, и парень спешит открыть шпингалет, впуская ночную гостью в комнату. Ей оказывается Василиса, жившая через улицу от него.       — Я, конечно, рад тебя видеть, — говорит он шепотом, пока она крутит головой, осматривая его комнату. — Но почему ты пришла посреди ночи?       Она останавливает на нём взгляд. В сумраке её глаза были ярче обычного. Два блестящих аквамарина.       — Мои родители опять ругаются. Можно я посижу у тебя немного?       Он хлопает по кровати.       — Валяй. Раз уж пришла.       — Спасибо, — бормочет Василиса. Садится. Их разделяет пара метров, когда Фэш возвращается к телефону, где висит уже три сообщения от Ника, который, видимо, решил расписать другу в личку жизненный путь на ближайшие десять лет. Фэш усмехается.       Василиса не знает куда деть руки. Ладони шарят по джинсам. Иногда она шлёпает себя по руке канцелярской резинкой.       Этим летом отец решил, что ей нужен свежий воздух, природа, речка, огород под рукой и быть обкусанной полчищем комаров, которые активны тут и днём и ночью. Её мнение, конечно, не учитывали и, взяв чемоданы, дочь и жену Нортон увёз их на снятую дачу в глухоманском поселке. Лисса, его жена, с которой тоже не стали считаться, после случая, когда они три дня просидели без света и воды, потому что «ну, так бывает», закатывала горе-мужу громкие скандалы уже вторую неделю.       Единственное приятное во всей этой поездке для Василисы — Фэш. Они познакомились, когда она случайно упала на него, выходя из магазина. «А кто делает такие высокие пороги, да ещё по паре?».       Семья Драгоциев содержит здесь дом, доставшийся им от их покойного дяди. Дом один из самых красивых в посёлке: обложенный красным кирпичом, с белыми ставнями и черепичной крышей. Забор тоже красивый и такой высокий, что Василиса бы никогда в жизни через него не перелезла, если бы Фэш не показал ей место, через которое можно без труда пролезть. То ли он так доверял ей, то ли ему было пофиг, что она обкрадёт их. Василиса лелеяла первое, но и второе нельзя исключить, потому что это вполне в духе Фэша.       Вот и сейчас он сидит, уставившись в телефон, совсем не волнуясь на счёт девушки, сидящей на краю его постели.       Василиса барабанит пальцами по коленям.       — Неплохо тут у тебя.       Фэш поднимает голову и оглядывается с таким видом, будто впервые всё это видит. Телефон ложится на прикроватную тумбу, а парень обращает внимание на Огневу. Его глаза тоже поблескивали, серьёзные и невозможно голубые.       — Что там с твоими предками?       — Ну-у-у, — тянет Василиса. Взгляд её прилип к кончикам собственных, ярко-красных кроссовок. — Всё так же. Мама ругается из-за того, что отец нас привёз в глушь, а он говорит, что она его главная ошибка в жизни и бьёт посуду. Мне стало нехорошо, и я убежала.       — Можешь остаться до утра, если хочешь.       — А ты как?       Он фыркает.       — Постелю себе на полу, тоже мне проблема.       — Нет, нет, — девушка качает головой. Щёлкает резинка. — Я посижу у тебя чуть-чуть и уйду, правда.       — А если родители ещё не угомонятся? — он выгибает бровь. — Или заметят, как ты ломишься в дом?       Огнева, которая до этого краснела, бледная на вид совсем.       — Ох, чёрт. Я об этом не думала, когда убегала. Если поймают, то значит, поймают. Переключу их внимание на себя, получу взбучку и, может быть, они на время успокоятся.       — Угу, податься им сейчас под горячую руку просто замечательная идея. Да ты молодец, Василиса.       — Эй, — громким шепотом восклицает она и кидает маленькую подушку, лежащую под рукой. Фэш ловко уворачивается. — Я хотела скоротать у тебя время, а не выслушивать едкие замечания.       — Тебе не придётся, потому что я придумал кое-что получше.       — Что? — бровь выгибать так, как он, Василиса не научилась (хотя долго тренировалась перед зеркалом, но, хоть убейте, не выходит!), но она умеет очень скептично хмурить брови. Они у нее как волосы, густые, рыжие, широкие, а ещё аккуратно выщипанные, так что выходит очень внушительно.       — Давай убежим?       — Куда?       — Да тише ты, — Фэш прижимает к губам палец. Потом сокращает между ними расстояние и притягивает к себе за плечи. Василиса, привыкшая к такому панибратству с его стороны, очень даже не против. — Твой дурной пример такой заразительный, что я вдруг тоже очень захотел убежать из дома. Да и не бросать же тебя одну? Погуляем, да вернёмся к рассвету. Или ты боишься? — он смотрит с вызовом.       Его ладонь лежит на её плече, и Василиса доверяет, доверяет ему, хотя они знакомы лишь месяц. Широкая, немного грубая ладонь мальчишки удержала её, когда она вывалилась из дверей магазина, и сейчас, сейчас тоже Фэш поддерживает. Кончики ушей горят. Огнева тихо хихикает, прикрывая рот ладошкой.       — Боюсь я тебя, как же. Именно потому, что боюсь и пришла к тебе ночью.       — Значит, замётано!       — Но там же дождь собирается, — пальцем указывает в окно: на тёмном небосклоне действительно сгущаются тучи. Блестит, пока бесшумно, молния.       — Она далеко. Я знаю беседку, где мы сможем укрыться. Не ссы, Огнева, с Фэшем Драгоцием никто не пропадал.       — Раз никто, то я согласна.       Василиса улавливает каждый шорох, поэтому, когда он вскочил, она вздрагивает, а ладонь тянется к резинке, но этого не требуется, потому что Огнева смеётся. Смех, который она душит, душит её. А дело в том, что, когда Фэш попытался встать, он растянулся на полу — щиколотка в последний момент застряла в одеяле.       — Какое коварство, — шипит он, и Василиса просит прекратить, иначе она сейчас умрёт со смеху. Странно она, наверное, для него сейчас выглядит: растрёпанная, одетая в первую попавшуюся, мятую одежду, красная, со слёзами от сдавливаемого хохота на глазах. Фэш мягко улыбается ей. Начинает рыться в шкафу. Не проходит много времени, как он извлекает оттуда рюкзак и две толстовки, одну из которых бросает подруге.       — Чтоб не замёрзла, — поясняет кратко, когда вместо того, чтобы взять, Василиса хлопает ресничками, смотря на приземлившийся ей на колени предмет одежды.       — Ладно, — она встаёт. Накидывает её на плечи, а не полноценно надевает, потому что окно открыто, и прохлада скорее освежает, чем заставляет зябко поёжиться. Толстовка серого цвета, с принтом неизвестной Огневой группы, но очень уютная и пахнущая ландышами.       Опомнившись, девушка кидает взгляд на друга.       — А ты так пойдешь?       Фэш стоит перед ней в пижамных штанах и поношенной футболке.       — Если ты соизволишь отвернуться, я переоденусь. Хотя, если и нет, то я переоденусь и так.       Жар приливает к щекам, и девушка поспешно отверачивается. Слова с делами у этого парня не расходятся.       Наконец, они готовы. Василиса выходит, как пришла, то есть, через окно. Фэш следует её примеру. Чуть не раздавив её при прыжке.       — Осторожнее! Кто из нас теперь неуклюжий?       — Вот не надо было стоять, когда я собирался прыгать, — шипит, потирая ушибленный о ставню локоть.       Но стоит им покинуть двор, как на них обрушиваются ночные звуки, сумрак приятно смазывает предметы, а воздух наэлектризован и свеж, и жизнь вдруг перестаёт казаться кучей свеженаложенного кала. Фэш растерял мрачный настрой и вернулся к тому ребячеству, что охватило его ещё дома. Он поворачивается к Василисе, и она отмечает, что улыбка у него прекрасная, да и с этими ямочками на щеках он чертовски милый. Ох, Василиса! Поймав себя на таких мыслях, ей хочется приложиться головой к забору, потому что так о простых друзьях не думают.       — А что у тебя в рюкзаке?       Ей надо же отвлечься от этих смущающих мыслей. Они идут к высохшему озеру.       — Да так, мелочёвка, — Драгоций топает точно по бордюру. Фонарный свет освещает их, обливает цветом светлой киновари. Тень Фэша падает на дорогу, будто тень великана, а не пятнадцатилетнего мальчишки.       — Мама приходит в ужас, когда я якобы ем вредную пищу. Она не то что бы запрещена у нас в семье, но мама прямо как валькирия стоит на страже здорового питания. Так что у меня частенько есть заначка. Сейчас, если я правильно помню: пачка попкорна, чипсы и газировка. Не шведский стол, но не голодными же нам всю ночь сидеть? Да, Василёныш?       — Я же говорила, что Василёныш — очень глупо звучит. А за гуманитарную помощь спасибо. Я, кажется, и правда проголодалась.       Фэш останавливается. Его тень больше не падает на девушку, и она оборачивается. На лице — вопрос, мол, ты чего встал? Фэш вдруг кланяется:       — Я рад помочь прекрасной даме.       — Ага, такая я уж и прекрасная, — резинка щелкает по запястью.       — По мне так очень.       Он опять прыгает, оказавшись уже на тропинке, по которой бредёт Огнева. Чёрная толстовка ему немного великовата, висит на нём мешком, но он не обращает на это ни малейшего внимания, он ведёт себя так, будто для него привычное дело — говорить комплименты и отвешивать поклоны, зато Василиса тут краснеет во всю. Её терзала мысль: Фэш серьёзно или опять прикалывается?       — Давай лучше веди меня в свою хвалёную беседку, а то под дождем намокнем, Дон Жуан, блин.       — Следуйте за мной, юная леди.       Они сворачивают с дороги, с фонарей, чьи отблески путались в кудрях Драгоция, и идут по извилистой дороге. Лишь камыши указывают, что они выбрали путь правильно. Гремит гром. Небеса вот-вот прохудятся.       Когда первые капли дождя ударяют по крыше беседки, когда пальцы Василисы миллиметр за миллиметром сокращают расстояние до пальцев Фэша, тот вдруг заявляет:       — Любви в этом мире нет.       Пальцы останавливаются. Скамья, что под ними холодная, гладкая, тут даже занозу подхватить нельзя. Нельзя загнать в себя, и к резинке потянутся нельзя, потому что они с Фэшем сидят рядышком-рядышком. От него веет всё теми же ландышами, а вокруг пахнет дождем и мокрой землей.       «Как это нет?!», — вертится на языке. А что же это в груди у Василисы такое горячее, нежное, такое тянущее к Драгоцию? Почему же тогда так невыносимо, до дрожи фаланг пальцев хочется прикоснуться к его щеке, так хочется обнять и остановить время, чтобы быть запечатанным в этом моменте, как муха в янтаре?       — С чего… с чего ты взял?       Его взгляд устремлён к мрачному небу.       — Посмотри хотя бы на своих родителей, разве любовь то, что они швыряются домашним сервизом, да тебя пугают так, что ты убегаешь из дома? Да разве только они одни такие «влюбленные»? Разве если бы она, любовь эта, была, то существовало бы домашнее насилие? Разводились бы люди? Дело не в любви какой-то мифической, а в привычке видеть кого-то рядом.       — А как же твои родители?       «А как же я?».       — Исключения из правил только подтверждают правила, — говорит он, поворачиваясь. — Ты чего такая расстроенная?       — А если бы я сказала, что люблю тебя?       — Ха-ха, — делано смеётся он. Его тёмные брови сходятся на переносице, а глаза будто кубики льда. — Это действительно не смешно, Василиса.       — Но это так, так, Фэш!       Она хватает его руку, на которую он натянул рукав. Хватает и прикладывает к груди, чтобы он тоже услышал.       Тук-тук-тук-тук-тук.       — Если любви нет, то почему, почему, Фэш, мне просто крышу рядом с тобой сносит?       — Я… — он смотрит на землю. Он не отрывает руки, и его щёки краснеют. — Возможно, я поспешил с выводами. Может быть, мне надо ещё подумать? Чёрт, Василиса, ты меня смутила. Не хило так.       — Прости, — пищит она, и, осознав, что сделала, отлетает на другую сторону скамьи. Щёлкает резинка. И ещё раз. — Может быть, любовь есть не у всех взрослых?       — А у нас, как ты думаешь, она быть может? — теперь вопрос на его лице. Хрупкий вопрос, будто крылышки мотылька, или как снежинка из первого снегопада. Дождь немного глушит слова и Василисе кажется, что она ослышалась. Реальность расплывается, это так похоже на сон, но если это сон, то тогда она не желает вообще просыпаться.       — Мы можем попробовать, — шепчет.       Он придвигается и кладёт голову к ней на плечо, отвечая, что это клёвая мысль.       — Ты сейчас правда?       — Ага.       — Мы будем встречаться?       — Ага, — говорит довольно, говорит так, будто не он размышлял сейчас так, что девушка чуть не расплакалась.       Василиса шлепает его по макушке.       — За что?!       — Обещай, что больше не будешь говорить о том, что любви нет, пожалуйста.       — Да я был не серьёзно. Не взаправду, понимаешь, Василис?       — Тогда зачем?       — Мне надо было знать, что ты думаешь, — его дыхание обжигает ухо. Василиса накидывает на них обоих свою (его) серую толстовку. — Обещаю так больше не делать. Только и ты мне пообещай.       — Что?       — Не делай себе больно.       Его длинные, тонкие пальцы нежно закатывают её рукав. Василиса наблюдает заворожено. Фэш подцепляет канцелярскую резинку пальцем. Под ней красные следы. Следы боли. Тревоги и переживаний. Фэш наклоняется и целует это место, пока Василиса думает, что сейчас уйдёт под землю от смущения. Резинку он, кстати, выбрасывает в лужу, что накапала недалеко.       Василиса прижимает Драгоция к себе. Это не однозначное «обещаю», но она постарается.       Она больше не одинока.