Целую, Буффон

Ехать в Париж стоило только из-за круассанов. Джиджи готов был это признать, задушив в себе голос истинного итальянца, который буквально помешан на родной кухне. Конечно, он продолжал любить рождественский панеттоне (1), от одного воспоминания о вкусе которого, голодной слюной сводило челюсть, а уж за сфолятелле (2) мог бы продать душу. Но круассаны, тем не менее, были чудесны и хоть как-то скрашивали раннее утро в парижском отеле после изматывающей ночи — подписание контракта с ПСЖ Буффон отметил бессонницей. Стоя у окна, он вгрызался в нежнейшее тесто и скользил взглядом по пустынной улице. Вчера Париж казался ему развеселой ярмаркой, собравшей у себя все чудеса света и весь сброд, сегодня он производил уже иное впечатление — этакий чопорный господин, взирающий на заблудшего итальянца: «И чего тебе здесь надо?» Он потянулся к чашке, на дне которой плескался остывший Café crème (3), машинально глотнул и поморщился. А вот кофе здесь так себе. То ли дело в Турине — стоило лишь произнести кому-либо «бичерин» (4), и ноги уже сами несли по направлению к кафе с одноименным названием. Крошечное помещение всегда было переполнено посетителями, жаждущими вкусить напиток богов, и Джиджи ухмыльнулся, припоминая, как каждый раз стеснялся лезть без очереди. И как каждый раз в этом не было необходимости, он был неизменно узнан, путь к столику расчищался сам собой. С ним здоровались, словно со старым знакомым, доверчиво раздавали ценные советы по вратарскому мастерству, а иногда и Джиджи позволял себе чуть-чуть поязвить насчет неаполитанских тиффози. И все это в окружении ароматов горького кофе, шоколада и нагретых солнцем деревянных панелей, которые отдавали свое уютное тепло, в то время как мрамор столешниц приятно холодил ладони. В такие минуты Джиджи вспоминал своего троюродного деда Лоренцо Буффона, которому так же посчастливилось охранять ворота всей Италии. В редкие дни, когда он заезжал в Каррару, его тоже встречали на улицах, как старого знакомого. Это не было похоже на скопление оголтелых фанатов, никто не срывал голос в истеричных выкриках, как это бывает теперь с любым мало-мальски известным футболистом. Узнав старину Лоренцо, люди останавливались, здоровались почтительно и одновременно тепло, расспрашивали о перспективах примаверы, сдабривая свои монологи извечным «а я помню, как ты в 62-м…» Все это было похоже на болтовню добрых соседей, и Буффон теперь не знал, сколько же ему придется прожить в Париже, чтобы тот стал Турином. Турин прорастал в кости, от него они утолщались и покрывались панцирем, и никакому другому городу уже было не пробиться сквозь эту преграду со своей любовью. Хоть и не всем так везло. К слову, Андреа так и не привык к Турину после Милана. Он никогда в этом не признавался, но Джиджи знал, что глубоко в душе Пирло считает Турин простецким. В этом была доля истины — ведь Милан с его радиальной системой застройки напоминал огромное сердце, от центра которого во все стороны отходят вены и артерии — улицы и проспекты. Турин же был построен строго по линеечке, он не вилял, он был честен и прост. Одним махом Джиджи допил кофейную бурду и быстренько закусил очередным круассаном. Несмотря на бессонную ночь, мозги оставались трезвы и безжалостно давили в зачатке уныние и грусть. Буффон отлично понимал, что при необходимости он без проблем найдет общий язык с любым человеком, кроме того, что-то подсказывало — ему были бы рады в любом клубе, не только в ПСЖ, уж на подобный статус он точно заработал, так что проблем в профессиональном плане быть не должно. Вот эмоциональное состояние — другой вопрос, но и здесь помогало четкое осознание истинной цели. Он открыл балконную дверь и шагнул в утреннюю прохладу. В июльском Париже почему-то пахло осенью. Стараясь отогнать ненужные ассоциации, Буффон полез в карман за пачкой Мальборо, да так и застыл, зацепившись взглядом за фигуру, стоящую на тротуаре противоположной улицы. В начале внимание его привлекла белоснежная футболка, что резко контрастировала с черной толстовкой, а секунду спустя он понял, что и вся фигура контрастирует с серым парижским камнем, потому что является никем иным, как итальянским защитником Леонардо Бонуччи. Буффон зажмурился, позабыв о сигаретах, и вновь распахнул глаза — видение и не думало исчезать. Наоборот, Лео перестал сверлить взглядом балкон и стремительно направился к входу в отель. Видеть Бонуччи на парижской улице в половине седьмого утра было так же дико, как и видеть Марко Матерацци, на коленях вымаливающего прощения у Зидана. Поэтому Джиджи робко понадеялся, что возраст действительно одержал победу и открыл для него новый мир галлюцинаций, но надежда почти сразу же разбилась, как вскоре разбилась бы и дверь, которую сотрясали мощные удары. Буффон поспешил к ней, на ходу отмечая, что охрана в этом долбанном отеле работает хреново! — Как ты мог? Как же ты мог, Джиджи! — Лео начал орать с порога, посвящая всех постояльцев в прелести звучания итальянского языка. И Буффону не оставалось ничего иного, как грубо схватить его за капюшон и втянуть в номер, быстро закрыв за собой дверь, судорожно размышляя, предусмотрена ли в парижских люксах качественная звукоизоляция. — Зачем, мать твою, Джиджи? Господи, как? — продолжал стенать Лео, остервенело вырываясь из крепкого захвата. Буффон как-то сразу понял, что речь идет не о шести (о, ужас!) круассанах, съеденных в один присест за завтраком. Хоть Лео и был временами до отвращения педантичен во всем, что касается режима. И истеричен. Вот как сейчас. — Хватит орать! — Джиджи припечатал его к стене. — Ты не дома в Милане! Именно эти слова вывели Бонуччи на новый виток ярости. — Дома? — бешено проорал он Джиджи в лицо и задохнулся, чтобы секунду спустя набрать побольше воздуха и завопить с новой силой. — В Милане? Дома в Милане? Да ты издеваешься! Он оттолкнул Джиджи и устремился вглубь номера. Заметался между диваном, креслами и журнальным столиком, словно искал выход и не находил. Буффон остался наблюдать у стены в прихожей. Лео был взвинчен до предела, и это была не новость. Необычным было то, что от него исходил стойкий запах алкоголя, хоть и пьяным он уже не был. Но весь его облик — начиная от мятой толстовки и заканчивая воспаленными глазами, свидетельствовал о том, что в компании чего-то крепенького Бонуччи провел уже не один день. А ведь Лео был педант, а не долбоеб. И Джиджи уже понимал, в чем причина столь раннего визита. Лео нервно размахивал руками, явно не зная, куда их деть и бормотал: — Именно сейчас… почему, почему… Вот дерьмо! — внезапно он остановился и взглянул на неподвижного Буффона. — Здесь есть выпить? — выпалил и, не дожидаясь ответа, закружил по комнате в поисках мини-бара. — Есть, — Джиджи отлип от стены и прошел к дивану, внимательно следя за поисками, но не спешил помогать. Он усмехнулся над иронией судьбы — буквально несколько минут назад он размышлял о своих блестящих коммуникативных способностях, но не учел тех, с кем был близок, и тех, кто причинял боль. Лео был слишком близок когда-то. — Блядь, ну хоть что-нибудь… — Валиум (5) могу предложить, — сквозь зубы процедил Буффон. — Или цианистый калий. Тебе пойдет и то и другое. — Не смешно! — Не смешно вваливаться к бывшему капитану. И бухать тоже не смешно. Лео не ответил. Он наконец-то нашел мини-бар и выудил оттуда маленький бутылек. Судя по рваным движениям, крышечка не поддавалась, он чертыхался и бесился, кидая на Джиджи уничтожающие взгляды. — Блядь! — так и не открыв, шарахнул несчастную бутылочку об пол. Она с жалобным звоном разлетелась, а по номеру поплыл древесный запах виски. У Джиджи лопнуло терпение. Он резко схватил стоящую на столике вазу, выдернул оттуда букет неизвестных цветов, а воду выплеснул прямо в растерянное лицо Бонуччи. К запаху виски прибавился еще и гнилостный запах. Воду в вазах в этом отеле, очевидно, меняли редко. — Сядь, — прорычал Буффон и сам же и усадил Лео на диван, схватив того за плечо. Брезгливо вытер мокрую руку о брюки и опустился в кресло. — Какого хрена, Лео? Бонуччи горбился и молчал. Незапланированный душ усмирил истерику, но она, по всей видимости, продолжала клокотать где-то внутри, это было заметно. Лео судорожно сглатывал, искал слова, дергал плечами и морщился. Буффон ждал. — Зачем ты ушел из Юве, Джиджи? — тихие слова почти утонули в мягких подушках. — А ты зачем? Лео поднял глаза: — Ты прекрасно знаешь, что у меня был конфликт с мистером. Другого выхода не было. — Ну-ну, — жесткий смешок вырвался у Буффона. — То есть с Конте, у которого характер в тысячу раз говнистее, у тебя получалось договориться, а с Максом нет? (6) Ты, Лео, что-то перепутал, я не тупой глор, я видел всю ситуацию изнутри! — Значит, ты помнишь переход на схему «4-2-3-1». (7) Он задвинул меня к воротам, — Лео откинулся на спинку дивана и включился в поединок стальных взглядов. От распахнутой балконной двери потянуло сквозняком. — А тебе что, лавры Пирло покоя не давали? Ты классный распасовщик, Лео, но иногда нужно засунуть свое эго поглубже в задницу и послушать тренера. Или я должен тебе объяснять, что хороший тренер всегда исходит из нужд команды, а не из чужих тупых амбиций? — Нет. Джиджи ухмыльнулся. Они весь прошлый год почти не общались, а разговор назревал. И если этому суждено было случиться теперь, то пусть так. — Действительно, нет. Причина не в этом. Перестань мне врать, Лео, а я так и быть продолжу делать вид, что не знаю истинного положения дел. — Я ушел из-за Аллегри, — упрямо повторил Лео и поджал губы. Буффон сжал челюсти так, что скулы побелели, а затем выдавил: — Если ты сейчас же не прекратишь нести весь этот бред, я обещаю, что устрою настоящий праздник любителям желтой прессы, а именно вышвырну тебя за дверь с шумом и скандалом. Потому что ушел ты из-за своей эгоистичной ревности! Вот и все! — Ага! — издевательски воскликнул Бонуччи и осклабился. — Скажи еще, что из-за беспочвенной ревности… — На тот момент ты уже не имел на нее никакого права. — Да я на тот момент вообще не имел никаких прав ни в Юве, ни в твоей жизни. Особенно, когда на горизонте появился малыш Джиджио, да? — Которого ты решил использовать, чтобы ударить меня побольнее, — с этими словами Джиджи поднялся на ноги и прошел к окну, на ходу стягивая с тарелки очередной круассан. Только теперь тесто казалось прогорклым. Он и хотел, и не хотел продолжать этот разговор. С одной стороны, нарыв необходимо вскрывать, а с другой, слишком болезненными оставались те события. А ведь он уже начал забывать… — И как? Удалась миланская месть? — обернулся он к Бонуччи. — У нас ничего не было, — слишком быстро произнес тот, заметно подрастеряв воинственный настрой. А вот Джиджи наоборот почувствовал, как загорелись щеки и ладони, как слова — грубые и жестокие, рвались из горла. — Да мне похуй, было у вас что-то или нет! По большому счету, у нас с тобой тоже ничего толком не было. У всех нас никогда ничего не бывает — только привязанности и слабости, похоть и боль, нежность и жалость… Сядь на место, — рявкнул он стремительно встающему с дивана Лео. Тот послушался, зато сдобрил тон большой порцией яда. — И что у тебя было с ним? Похоть? Жалость? — Не твое дело! Говори, зачем пришел! Он видел, как Лео зарылся лицом в ладони, слышал его вздохи. Тяжесть словно бы перекочевала со сгорбленных плеч Бонуччи, на его собственные, потому что видимо лживая пелена спала, они подошли к моменту мучительной откровенности. — Я устал, Джиджи, — голос Лео звучал приглушенно, он по-прежнему не отнимал рук от лица, — я смертельно устал за эти два года. Помнишь матч со Швецией? (8) Слова, породившие жуткие воспоминания, полоснули ножом. Взгляд Бонуччи тоже. Буффон кивнул. — После него я стал капитаном сборной. То есть я теперь дважды капитан, понимаешь? Вот только я им не нужен… Я не нужен Милану! Понимаешь, Джиджи? — Ну, а ты чего ожидал? Что прокатишься по Torino Trieste (9), и сразу все забудется? Юве так просто не отпускает. — Ты бросил меня тогда, — отчаянный упрек сорвался с губ Бонуччи. — Нет, не тогда, еще раньше… Ты ушел, Джиджи, от меня ушел. Словно бы и не было ничего. Или было недостаточно? — Господи, Лео, — вздохнул Буффон и устало потер глаза. Он действительно устал служить локомотивом для всех, кого так манили его сила и уверенность. Но Лео был кое в чем прав. Все было, вот только закончилось. — Ну что ты, как ребенок? Папочка оставил, можно и поныть теперь? — Ты так нихрена и не понял! При чем тут «папочка»?! Если из дома убрать несущую стену, то он рухнет! И пока ты был в Италии, мне было куда вернуться. А теперь все. Я никому не нужен больше. Почему ты ушел из Юве? — Так нужно. Лео больше ничего не сказал, хоть ответ его явно не устроил. Он откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, не в силах бороться с усталостью от загула последних дней и вспарывающего душу разговора. Буффон тихонько встал и отправился на балкон, опустился прямо на мозаичный пол и, наконец-то, прикурил сигарету. Понемногу парижские улицы начали просыпаться, очень скоро они окончательно наполнятся привычной повседневной жизнью. Вот и им с Лео пора было сворачивать от психологических катастроф к конструктивной, разумной жизни. Он уже знал, что скажет ему, он вообще всегда знал, что нужно сказать. Сколько он уже повидал игроков, покидающих клубы из-за денег, амбиций, жадных агентов, истеричных жен и собственного эгоизма. Ничего удивительного в том он не видел. Удивительным было другое — почему же, как так произошло, что ему удавалось с легкостью отодвигать личные приоритеты в угоду Юве? Уж чего только не было за семнадцать лет — эра Липпи, унизительное путешествие в Серию В, болото седьмых месть чемпионата, затем гегемония Конте и выверенный аккуратный триумф Аллегри. И три проигранных финала ЛЧ. Но никогда Буффону не нужно было ломать себя, ему было не сложно подчинить себя Юве. Лео продолжал сидеть, опустив голову на грудь, когда Джиджи приблизился к нему вплотную. Он протянул руку и осторожно погладил жесткий ежик волос, заставляя Бонуччи посмотреть на себя. Мятая футболка в зеленоватых подтеках и несчастные темно-карие глаза — вот и все, что осталось от дважды капитана. Джиджи испытующе вглядывался в напряженно-сведенные брови, в темные круги под глазами и морщинки на вечно смуглом лице и чувствовал, как теплеет его собственный взгляд. Да и не могло оно, черт возьми, быть иначе! Что было у них самих? Доверие и нежность. И нет, они не исчезли, просто истончились от слишком частого использования. — Тебе нужно вернуться. — Куда? — хрипло прошептал Лео, затаив дыхание, как преступник перед оглашением приговора. — В Милан? — Да нет же. В Юве! Бонуччи помотал головой. — Не-не, я не могу. Что я скажу Максу? — Ничего. Аллегри адекватный мужик, просто не любит, когда наступают на хвост. И ты не будешь. — А болельщики? — Лео продолжал сам себе выстраивать преграды. — Я не знаю, что им говорить. — Ничего. Что бы ты сейчас ни сказал, они не станут тебя слушать. Поэтому нужно заткнуться и впахивать, как ты умеешь. Чтобы они сами забыли, за что тебя ненавидят. — Веселая перспектива, — грустно улыбнулся Лео, глядя на Джиджи снизу вверх. — А другой у тебя нет. Лео потянулся за его рукой и с силой, до сведенных мышц сжал ее. А другой добрался до края футболки, вцепился и зашептал: — Я скучал, Джиджи, ты даже не представляешь, как я скучал! Буффон притянул его к себе, прижал головой прямо к солнечному сплетению, к мерно отстукивающему сердцу и замер. Лео обмяк, он выдыхал тоску и боль, и подчинялся размеренному стуку. — Я хочу домой, Джиджи. В Турин. Но позволь мне остаться с тобой, хоть ненадолго, а? Буффон рассмеялся в ответ на это доверчивое, детское «домой» и робкое «позволь». — Оставайся. У меня завтра самолет, полетим вместе, — он отстранился и улыбнулся еще шире, заметив безграничный щенячий восторг в глазах Бонуччи. — А теперь иди-ка в душ, Лео. Прости, но от тебя несет, как от компостной ямы. Качая головой, он наблюдал, как Лео на ходу лихо скидывает с себя толстовку и заляпанную футболку, как оглядывается в дверях ванны и замирает на несколько долгих секунд, как вглядывается в его лицо и хочет что-то сказать, но молчит и закрывает за собой дверь. Слушая шум воды, Джиджи потянулся за телефоном и начал быстро набирать сообщение, жуя очередной круассан. Черт побери, в Париж стоило ехать только ради них! И ради Юве. Некоторое время он все же помедлил, прежде чем отложил телефон, прежде чем медленно стянул рубашку, прежде чем окунулся в горячий и влажный воздух в ванной комнате. Юве не отпускал, Турин не отпускал, Бонуччи цеплялся, как за веревку над пропастью. Или он сам цеплялся за них за всех? Неважно. Шум воды, мягкие губы и осторожные прикосновения прогнали из головы пустые мысли. В это время в Турине проснулся Андреа Аньелли от звякнувшего сообщением телефона. «Доброе утро, синьор Аньелли. Бонуччи готов. Можете предлагать любые условия. С Погба почти договорился, после окончания ЧМ сообщу итоги, думаю, успеем до закрытия окна. С семеркой уже можно Вас поздравить, сложностей возникнуть не должно. Насчет десятки — Вы точно сошли с ума, но я обещаю попробовать. Сначала через Неймара, затем, возможно, и семерку можно будет подключить. Подробности при личной встрече. Целую, Буффон».