как бензин

Кровь стучит в висках. Кровь стекает по щеке. Кровь намертво въедается в одежду. В память. Каждый раз, когда Гэвин моргает, перед глазами льется кровь. Он забегает в пустую раздевалку, врубает свет и дрожащими руками распахивает первый попавшийся шкафчик. Сейчас часа три ночи. Фаулер бывал тем еще скотом, мог поймать на входе и посадить за отчеты хоть до самого утра, но даже он ничего не вякнул, когда Гэвин на бешеных скоростях пронесся мимо всех к душевым кабинкам. Теперь Гэвин пытается вырваться из куртки - запястье запуталось в рукаве - и пялится в серую дверцу. Прижимается к ней на секунду лбом и хочет прикрыть глаза, восстановить дыхание. Не выходит. На железной поверхности остается красное пятно; Гэвин думал, толкать его дальше уже некуда, но, оказывается, оставалось еще немного. Буквально одна капля, последняя ниточка, которой стал отпечаток его покрытого кровью лба - и его с головой накрывает ощущением падения. Гэвин оседает на пол, ползет в угол и блюет в мусорное ведро. Дышит минуты две, потом блюет снова. Горло обжигает мерзкой слизью, желудок совсем пустой, но спазмы и не думают заканчиваться. Живот сводит. В глазах вот-вот потемнеет. У абсолютно каждого копа есть какой-то лимит пиздеца, черта, после которой понимаешь - все, хорош, насмотрелся. После которой подаешь в отставку и раз в неделю ходишь к мозгоправу изливать свои кошмары. Ну, или спиваешься - это как повезет. Гэвин думает, сколько его коллег дошли до лимита сегодня. И не дошел ли он сам. Ватные ноги не слушаются. Гэвин по стенке возвращается к шкафчику и стаскивает все-таки куртку, потом - ботинки. Остальное покрыто красным, и Гэвин едва успевает зажмуриться, лишь бы не посмотреть на это, лишь бы не видеть. Он до сегодняшнего дня думал, что такое только в кино бывает - хотя, может, этот психопат как раз насмотрелся однажды кино. А потом решил нарядиться клоуном и расстрелять семерых детей из автомата в подвале. Гэвин слишком поздно увидел у него оружие. Потом услышал очередь выстрелов. А потом слышал только один за одним замолкающие детские вопли, вопли сирены где-то снаружи и свой собственный вопль, который своим уже не был, превратился в животный. А еще слышал ненормальный, непрекращающийся смех. Гэвин не помнит, как его вывели из того подвала, не помнит, как довезли до участка, не помнит, как подоспевшие офицеры из подкрепления арестовывали психопата. Гэвин помнит только оскаленные в улыбке зубы. По-детски большие светлые глаза. И смех. Это кадры из тех, что въедаются в память намертво. Из тех, что стираются только выстрелом себе в рот. Гэвин дотаскивает все-таки себя до душевой, падает в дальней кабинке, врубает воду. Садится на полу, откидывает голову назад и подставляет лицо под холодные струи. Вода стучит мерзким звуком о кафель. Вода застилает глаза, попадает в нос, рот, уши, заставляет волосы прилипнуть ко лбу, одежду - к телу. Скоро становится холодно, но Гэвина и так уже трясет как героинового наркомана. Он сейчас ходит по охуеть какому тонкому лезвию, по самой кромке, один раз оступишься - и тебя порежет на миллион кусочков, даже следа не останется от того Гэвина, каким он был. Гэвин давно запретил себе это, потому что знал - дерьмо затянет с головой, и с ногами тоже затянет, назад не выберешься. Сопереживать нельзя. Жалеть нельзя, рыдать нельзя, ненавидеть - иногда можно, но очень осторожно, думать, каково им всем - ни в коем случае. Гэвин бормочет то ли про себя, то ли уже вслух - это не твое, не твое, оно отдельно, тебе не нужно это чувствовать, не нужно это проживать, оно не твое. А потом моргает и смотрит вниз. И тогда Гэвин оступается. В середине кафельного квадрата - черный кружок слива, и к этому кружку несутся нестройные красноватые потоки. Они то ярче, то тусклее, но всегда неизменно там. Гэвин поднимает свои руки - о ладони тут же начинают стучать капли воды - и видит на них бурое, запекшееся. Руки перед глазами начинают трястись сильнее. Слив как-то забавно контрастирует с белесой плиткой и от этого напоминает черную дыру. Кажется, что вот сейчас, сейчас, еще секунда - и все вокруг схлопнется вокруг слива, и он утянет в себя стены, пол, потолок, прозрачную воду, красную воду, Гэвина. Гэвин зажмуривается - и все схлопывается. Гэвин сжимает в руках автомат. Черный металл холодит изнутри ладонь, но она все равно постепенно покрывается потом. Дыхание спокойное. Голова свободная, легкая, как воздушный шарик. Гэвин медленно шагает вперед, под уставшие крики связанных детишек. На их лицах гримасы - нет, не ужаса, радости. Эти детишки счастливы! Счастливы! Гэвин всегда любил детей, любил играть с ними, заставлять их смеяться громче и громче и громче, вот только они почему-то всегда умирали после. С этими Гэвин не ошибется точно; им будет так весело, что они забудут все свои неудачные дни рождения, все скучные вечеринки, забудут все, что было до сегодняшнего праздника! Старый автомат снимается с предохранителя непослушным щелчком, а потом Гэвин пальцем зажимает курок. Пули летят во все стороны с бешеным грохотом, но Гэвин все равно слышит звуки, которые издают дети. Видит, как их глаза, мозги, зубы, осколки костей, клочья волос разлетаются по всему подвалу, прямо как праздничное конфетти. Он не прекращает вжимать курок онемевшим пальцем, даже когда патронов не остается. Весь бетонный пол украшен яркими разводами. Их лица - вернее, остатки лиц - лучатся кровью, лучатся счастьем. Они наконец-то счастливы. Откуда-то из самой глубины кишок к глотке подбирается громкий смех. У Гэвина получилось. Гэвин трясется. Тонкие запястья натерло металлическим шпагатом, коленки содраны о бетонный пол. Синяки по всему телу только-только начинают вылезать, а уже ноют. Ребра, наверное, сломаны и скрежещут, трутся друг о друга. Гэвин кричит, но вместо крика слышит только звериный почти визг - еще немного, и горло сорвется совсем. Рядом так же вырываются, и вопят, и трясутся другие. От бетонной пыли в воздухе хочется кашлять. Легкие горят, слез и дрожи уже не осталось, никаких мыслей - тоже, только страх. Страх боли, страх смерти, Гэвин не хочет умирать, ему страшно, он просто хочет к мамочке домой, заберите его домой, не дайте ему умереть. Гэвин не знает, что умер, как только оказался в этом подвале. А потом Гэвин умирает - совсем, до конца. Гэвин - убийца-психопат. Гэвин - все эти дети, которые спустились в подвал, а обратно не вышли. Гэвин - каждый ребенок, убитый раньше, может, в другом подвале, а может, в лесу, а может, прямо на парковке ночью. А еще Гэвин - зритель всего сразу. Смотрит, как он убивает, как его убивают, но ничего не может поменять и отвернуться тоже не может. Гэвин пытается вынырнуть в реальность - не выходит. Все сцены прокручиваются в голове снова и снова, и Гэвин задыхается, и захлебывается воздухом, и мечтает умереть сейчас, здесь, под ледяной водой, лишь бы этот пиздец прекратился. Потом в коридоре слышатся шаги. Гэвин их помнит, знает - сначала равномерное цоканье, потом такое же равномерное хлюпанье - видимо, дошли до самой душевой. Рядом с ним садятся. Гэвин с трудом отрывает от лица ладони, которыми, оказывается, все это время зажимал глаза. Руки трясутся. Сильнее, чем когда-либо. Ричард сидит на заднице, согнув ноги в коленях. На нем крови почти нет - в подвал он зашел всего на две секунды позже Гэвина, а все равно хватило, чтоб не вымазаться с ног до головы. Серая рубашка намокает, облепляет механическое тело, начинает просвечивать и показывать кожу. Серые глаза смотрят не на Гэвина - куда-то вперед, в пустоту. Видимо, тоже переклинило. Гэвин не видит диод, но знает - красный. Гэвину очень надо сейчас уцепиться за что-то крепкое и реальное, что останется, что не сгниет в черной дыре слива. Ему надо как-то удержаться в настоящем. И Гэвин хватается за плечи Ричарда, до боли зарывается ногтями в синтетическую кожу, так, что она начинает мелькать голубым под намокшим и, наверное, дорогим хлопком. Гэвин начинает рыдать, глаза жжет будто прямо из мозга, но слез нет, а дыхания почти не остается. - Рич, Рич, Рич, - Гэвин повторяет родное имя, уткнувшись в родное плечо. Слова не повинуются и постоянно перебиваются всхлипами. Гэвин не знает, как Ричард вообще разбирает его речь. - Рич, у меня кровь, у меня руки в их крови, - Гэвин смотрит на свою ладонь - чистая. - Рич, я не могу ее отмыть, я- Ричард смотрит ему в глаза. Берет нежно запястье. И прижимается губами к ладони. Капли воды дрожат на опущенных ресницах, волосы выбились и свисают на лоб. Через минуту с губ сошла кожа, остался пластик, который тоже скоро намок, а Ричард все не переставал целовать его ладонь, запястье, пальцы. Пластик не красный. Белый. Не красный. Ричард поднимает глаза. - Так лучше? И Гэвина все-таки прорывает. Ричард обнимает его и прижимает к себе, Гэвин плачет, утыкаясь в грудь, пока не обессиливает. Потом считает вдохи-выдохи - три через два - пока легкие не перестает саднить. Ричард подкручивает воду и включает горячую, и до Гэвина только тогда доходит, как он замерз. Они обнимают друг друга под душем, так и не раздевшись, Гэвин наставил на рубашке Ричарда зацепок, а еще он понятия не имеет, как поедет домой, ведь сменки у него нет. Есть миллион вещей, о которых они могли бы говорить. Гэвин мог бы спросить, куда посадили психопата до допроса и нельзя ли его пристрелить типа случайно. Ричард мог бы предложить сходить в магазин за углом и купить Гэвину дешевых шмоток на сменку. Гэвин мог бы упросить Ричарда заполнить за него все бумаги. Ричард мог бы согласиться. Или отказаться. Они могли бы говорить о том, ради чего вообще жить в мире, где такое происходит. Но они не говорят. Им просто достаточно друг друга.