У нас в деревне

Юнги никогда не жил за пределами города. Это оказывается огромной проблемой, когда ему приходится приехать в деревню к своей бабке по настоятельным убеждениям со стороны предков — погостить, помочь, давно не виделись, развейся, к тетке съездишь заодно. Путешествие, как он мысленно успокаивает себя, должно будет продлиться не больше месяца-двух, господи храни его длинный отпуск, и, если так посмотреть на это со всех сторон, не такая уж это и трагедия. Однако, жить от этого легче не становится. Сначала весь настрой отдыха и единства с природой убивает простейший факт отдаленности деревни от города, и ни один уважающий себя транспорт сюда просто не доезжает. Поэтому приходится заплатить таксисту огромные деньги, на которые он мог купить себе новый телевизор, и в итоге едва не утопнуть в гремучей трясине из грязи, которой встречает его давно забытое место. Бабуля, впрочем, никак не брезгует — вступает в отвратительное болото тоже, и дальше следуют душераздирающие объятия. — Какой ты взрослый, Юнги! — она отстраняется и осматривает его с головы до ног. Юнги рдеет под таким пристальным вниманием и сопровождающим его щебетанием: — Ты ж посмотри, каков жених! Да ты ж красивый мальчик, дай я на тебя посмотрю. Ох, мамины у тебя глаза, она давеча была тут со своим новым муженьком, все говорила о тебе да о тебе. Ах, не зря, не зря. Юнги может сколько угодно кривиться от тона, громкости, от вынужденного и беспардонного нарушения его личного пространства, но одно он не сможет отрицать точно: он безумно рад увидеть бабку, потому что лучшие годы в его памяти всегда были в сопровождении этих самых рук, что так… просто кошмарно лапают его за лицо, но он потерпит. Семейные узы и вежливость. — Привет, ба. — А что это за мужик тебя привез? Знакомый твой? — Да, — врет Юнги, с облегчением выдыхая, потому как наконец может уйти из грязевой каши. Для этого приходится нести чемодан в руках, потому как куски грязи набиваются в колеса, и под его тяжестью он пачкает свои светлые джинсы под коленками. — А у нас вот дождь прошел, — говорит бабка, и Юнги вздыхает, стараясь не думать о налипшей на подошвы грязи. Это ощущается очень мерзко. — Такущий поливал, это хорошо, что ты его не застал. — Я застал его в дороге, — отвечает Юнги и закрывает за собой калитку. Та услужливо поддается, перед этим натужно скрипнув. Ну и развалина. — Правда, надеялся, что здесь он будет не такой сильный. — О, это еще что, тут такой иногда ливень проходит — пробки выбивает, и свет потом не горит. Приходится мужиков на деревне просить помочь. Да или ребят каких, тут знаешь, есть с кем тебе в карты сыграть. — Я не играю в карты, — Юнги хмурится и, проходя следом за бабкой, оказывается во внутреннем дворике с цветастой клумбой цветов. Он ставит свой чемодан на порог, осматривается. — Брось, чепуха. Все играют в карты, — бабка кивает в сторону, — тут малой есть один, всех обыграет. Ну, это пустяки. Ой, никак не нагляжусь я на тебя. Юнги не знает, что отвечать на такие заявления. Он рад встрече, рад тому, что бабка его, вроде бы, действительно ждала, и это неожиданно согревает. Приятно знать, что твои родные остаются теми самыми пристанищами, к которым можно возвращаться снова и снова, сколько бы лет ни прошло. Эти сараи, наверное, тоже будут стоять сколько угодно — вот тот дальний Юнги помнит еще с детства. Раньше там были куры. — Поди ты голодный, — словно вспомнив, старуха несильно бьет себя по подолу платья. — Вот старая, а. Ты с дороги у меня, а я ж тебе обед сделала. Пошли, чего тут стоять, нечего тут стоять, когда на столе все стынет. — Я не… — Заноси давай свой чемодан в дом, там и поговорим. Ох, Юнги! Славный мальчик такой, на маму похож, очень похож. Да, очень похож. Юнги сам знает, кивает немного смущенно и покорно идет в дом. В доме пахнет сыростью, землей, мокрой бумагой, тряпьем. Юнги не привык к такому запаху. Но отчетливее всего слышен запах жареного мяса, и это улучшает настроение. Он оставляет свои белые кроссовки на пороге, мысленно жалея их, и надеется, что их еще можно спасти.

***

Воздух здесь и правда другой. Юнги спит, спит и спит, тишина давит на уши, слышен каждый голос за окном, слышно, как пролетает муха на другом конце комнаты, а еще слышно всяких птиц. Юнги не закрывает окно — ветер, после дождя особенно сырой и приятный, приподнимает огрызки штор, и Юнги вдыхает полной грудью. Телефон валяется на соседней подушке — сеть показывает сбой, и ему даже думать не хочется, на какой пенек тут надо встать, чтобы эту самую сеть поймать. Однако он все равно подключает его к розетке, с опасением, что она — какой-нибудь муляж, и что в деревнях нет настоящих розеток. Но его страх оказывается напрасным. К вечеру они с бабкой выходят за калитку, на деревянную лавку, а впереди — низкие домики и бесконечные деревья и кустарники, трава, много травы и цветов. И — задним планом — бесконечно высокое небо с оранжево-розовым закатом. Юнги зависает. А бабка тем временем рассказывает: — А вот те вон живут с краю, видишь, смотрят как. Тут все про всех знают. И тебя тоже знают, ты погляди, сюда идет. Вот старая оторва, никак все разузнать хочет. — А кто она? — без особого интереса спрашивает Юнги, чтобы поддержать разговор. Закат неумолимо быстро меняется прямо на глазах. В Сеуле за громадами зданий такого не увидишь. — Хыджин, — отвечает бабка. — Старая, а проныра. Все сплетни соберет и все расскажет. Хыджин подходит ближе и разводит руками: — Ну добрый вечерок, милые, — она становится напротив и хлопает в ладоши. — Вот милок, доехал до бабки-то! Она тебя ждала, да вся деревня в курсе, что внучок-то приезжает. Юнги вежливо улыбается, но в сердцах хочет скорее закончить разговор. — Здрасьте. — Ой-ёй-ёй, а мода-то нынче какая, — она качает головой и без стеснения осматривает его с головы до ног. — Коленки-то драные-подраные, ты чего ж так неопрятно-то? — Это обычное дело, — нехотя отвечает Юнги. — Обычное дело, — передразнивает его Хыджин. — Мы такие дырки зашивали и прятали, вот молодежь! Юнги жмет плечами. — Что ж ты, милок, школу кончил-то? Вопрос неожиданно Юнги бодрит. Он на школьника похож? Его еще никогда так не путали по возрасту. Да, он выглядит моложе, но точно не до малолетки, озабоченного выпускными экзаменами. — Закончил, — отвечает Юнги. — И школу, и академию. Работаю. — Ой-ё! Время-то как быстро летит! Юнги не сомневается, что дальше разговор пойдет про то, где он работает и сколько получает, он смотрит на свою бабку, но та, кажется, в какой-то своей старческой нирване — улыбается и осматривает его с головы до ног. Наверное, не стоит быть таким строгим, думает Юнги. Она ведь одна тут совсем. Неожиданно, бабка оживает: — Чимин! Поди сюда, Чимин! По дороге, видит Юнги, идет какой-то чувак с собакой. Пес-то огромный, овчарка какая-нибудь, наверное (Юнги понятия не имеет), мало того, что без намордника, так еще и без поводка. Юнги леденеет, но виду не подает. — Здравствуйте! — отзывается Чимин, и Юнги невольно переводит взгляд на него. — Отдыхаете? Он подходит ближе, пес неотступно следует за ним. Миновав ту самую трясину, в которую утром угодил Юнги, Чимин вырастает перед их лавочкой и приветливо улыбается: — О, — он выглядит максимально дружелюбным. — Ты Юнги? — Чимин, что ж, мать твоя овец уже загнала? — спрашивает бабка, и Юнги переводит взгляд на довольного жизнью пса. Тот нашел какую-то хрень в траве и теперь катает ее на манер кошачьего клубка. Вот же идиотизм. Тоже блин, огромный страшный пес. Юнги расслабляется. — Нет, — Чимин качает головой, опирается рукой на дерево рядом. — Там грязища, сейчас сам пойду. Надо в сапоги залезть, а вот дед в них ушел, должен вот-вот вернуться-то. Юнги рассматривает его пыльные спортивные штаны. Как оказывается, когда Юнги поднимает глаза, Чимин рассматривает его тоже. — Пойдешь с нами вечером прогуляться? — предлагает Чимин, и Юнги с запозданием понимает, что спрашивают его. — Мы вон у того фонарного столба собираемся, в десять. Обычно парни выносят колонки, иногда мы… — Нет, — отвечает Юнги, не дослушав, и ловит на себе удивленные взгляды всех троих. Поняв свою опрометчивость, уже более вежливо добавляет: — Нет, я сегодня с дороги. — О, ты прям устал, — начинает причитать бабка. — Сходи вон погуляй и развейся. Чимин тебя познакомит с ребятами, тут их знаешь сколько. Только не пей много, а то мало ли, бесов этих, чем они там занимаются по ночам. У нас вон есть девка, хорошая, а, говорят, темнит чего-то там, темнит-то… Юнги слушает нотации своей бабки и смотрит куда угодно, только не на Чимина. Потому что тот совершенно точно ухмыляется, и вся эта ситуация, как видно, его откровенно веселит. Пес куда-то отходит, и Чимин, реагируя на такую халатность и своевольность, громко зовет: — Эй, Сушими! Ты куда полез? Названный пес Сушими радостно виляет хвостом и, явно польщенный вниманием, на всех парах несется к лавке. Юнги пропускает выдох, когда эта мохнатая махина оказывается у ног Чимина, и тот, присев на корточки, принимается его чесать по загривку, что-то нежно приговаривая. — Тьфу ты, — морщится Хыджин, отступая, — блохастый же. Ты посмотри сколько на нем грязи, а ты его целуешь. — Мир, природа, гармония, — смеется Чимин, и Юнги уточняет: — Он разве не кусается? Чимин, удивленный, поднимает голову: — Сушими что ли? Не-е-ет, этот пес разве что бабочек лапой притолочь может, а так тут все свои. На тебя, вроде, тоже не рычит. Значит, ночью не придет и не съест, — он улыбается и приглаживает псу уши. — А ты что, собак боишься что ли? Чимин непонятно щурится, и до Юнги доходит, что это какой-то подкол. — Да ну твоя псина глупая, что ее бояться, — вмешивается Хыджин. — Это вон у реки, вот там гавкает без конца. Пристрелить бы ее, чтобы связки не надрывала. Юнги сдерживается, чтобы не скривиться от выражений, и вдруг становится тихо. Все молчат, словив какое-то общее чувство неразговорчивости, быть может, и слышно только дыхание пса, который, наверное, просто счастлив, что его чешут. В итоге все расходятся. Юнги засыпает непривычно для себя рано, даже несмотря на то, что спал днем, и все, что он слышит — это стрекот оглушающих сверчков. Воздух в комнате с открытым окном уже не ощущается сырым и затхлым, кровать на старых пружинах кажется очень удобной, и в собственном календаре Юнги может смело отметить минус один.

***

— Это ты зря, — говорит Чимин на следующий день. Юнги понятия не имеет, как он тут появился, и недовольно косит на него: — Что зря? — он возвращается к своему тазу с белыми кедами, вычищая их хозяйственной щеткой. Бабка сказала, что должно отмыться. На улице светит солнце, и Юнги продолжает наслаждаться чистым воздухом, пока Чимин не загораживает свет. — Я калитку вроде бы закрывал. — Ничего не стоит просунуть руку и открыть щеколду, — говорит Чимин, оглядывается в поиске чего-то, и, найдя это «что-то», притаскивает и присаживается на низкий табурет рядом. — Поэтому не оставляй ценные вещи на улице — заноси все в дом. — Я не сказал, что нуждаюсь в совете, — раздраженно отвечает Юнги, потревоженный. У него нет настроения на общение. — А вот твой мобильник у порога прямо-таки зовет на помощь. Юнги оборачивается и видит забытый на ступеньке телефон. Подумаешь, оставил. Он же не в поле его положил. Ха-ха. Вернувшись к намыванию своих кроссовок, Юнги чувствует неприятное пристальное внимание к своим рукам. Чимин беззастенчиво наблюдает за незамысловатым процессом. — Что тебе надо? — Вообще пришел отдать бабульке твоей банки, — он кивает на все тот же порог. Странно, Юнги даже не заметил их — действительно, две банки, блестя округлыми боками, чинно стоят на все том же пороге, рядом с забытым телефоном. — А тут ты занимаешься магией белого. И разоделся-то… тебе в голову сейчас напечет, а потом еще и от теплового свалишься. У тебя нет с собой шорт, что ли? Юнги терпеливо и глубоко вдыхает. Смотрит на Чимина, но не отвечает. — Тут в полдень печет, ты не смотри, что дождь прошел. Обычно, когда влажности в воздухе больше, то… — Ты банки принес? — перебивает его Юнги, чувствуя необъятную волну гнева. Чимин, чей высокий голос причитал то и се, замолкает, сбитый с мысли. Потом простецки кивает: — Ну, да, сказал же, вон… — Вот и молодец, — вновь перебивает его Юнги. — Табуретку поставь на место и иди гуляй. Или что там тебе надо делать. Чимин замолкает. Юнги думает, что он, наверное, был грубоват, но в состоянии злобного гудения он может выдать и не такое. К тому же что тут этот Чимин забыл — неизвестно. А возиться с ним нет ни желания, ни сил. Про отсутствие сил Юнги не решает вдаваться в подробности. У него отпуск, это нормально, что у него их нет. — Пойдем поможешь, — говорит Чимин, спустя, кажется, целую вечность. Юнги ставит белый кроссовок на деревянный стол рядом. Принимается за второй. — Мне надо на тележку погрузить мешки, ты бы подавал. Или я бы тебе подавал. Я бы попросил кого-нибудь еще, да сегодня одни дежурят в поле, а вторые, вон, дрыхнут и не добудишься. Кстати, зря ты вчера не пришел. Юнги думает. Отказаться как-то совестно, а согласиться… Юнги не уверен, что у него хватит мышечной массы таскать эти мешки, и признавать этот прискорбный факт перед Чимином он не собирается. — Я похож на грузовой подъемник? — спрашивает Юнги. — Скорее, на стебли крапивы. — Ха-ха, очень остроумно. Чимин уходить, видимо, не собирается. — Так ты надолго здесь? — Нет, — говорит Юнги. — Не знаю. Может, месяц. — И как тебе окрестности? — Чимин принимается заново сверлить процесс чистки кроссовок в тазе, и Юнги от этого нервируется еще сильнее. Но, честное слово, он будет до последнего держать себя в руках. — Грязно. А у сараев еще и несет. — Городской непривитый нос, — усмехается Чимин. — Да ладно, не будь недотрогой. Ты ведь кроссы-то свои не от дерьма оттираешь. Так что еще легко отделался. — Да уж, спасибо, мне стало гораздо легче, — Юнги выдыхает. — Слушай, тебе делать нечего? — Мешки разгрузить надо. — Кроме своих мешков, — терпеливо уточняет Юнги и кладет щетку и кроссовок в таз, отвлекаясь. — Я приехал отдохнуть, а не утруждать себя компанией. И твоими мешками заодно. — Ладно, черт с ними, мешками, — морщится Чимин. — Через неделю скучно станет, разве не захочется пойти пообщаться и посидеть с ребятами? Тут двое тоже из города, у вас найдется о чем поболтать. — Мне уже скучно. И зашибись фактор общих интересов — город. Чимин, — Юнги вновь берется за щетку. — Сходи погуляй сам куда-нибудь. У вас тут что, девчонок нет? — Есть девчонки, — с охотой начинает Чимин, — с ними хочешь погулять? — Ты слушаешь меня? — Юнги поднимает на него взгляд, и Чимин поднимает ладони вверх: — Извини-извини, я шучу. Ну, ладно, не хочет снежная королева принимать гостей, что тут обычным холопам ее уговаривать. Передай бабуське своей, что банки я принес. Чимин не относит за собой табуретку, и, прежде чем продолжить, Юнги сам, раздраженно, ставит ее на место, чтобы глаз не мозолила. И принимается чистить дальше, совестливо раздумывая, а не перегнул ли он палку. Вспомнив, что Чимин вошел к ним во двор без разрешения, Юнги ставит точку — не перегнул.

***

У бабки оказывается много дел по дому, которые нуждаются в исполнении. Оказывается, воду надо набирать в колонке за домом или в колодце там же, чтобы напоить тех же куриц, которые так и живут в том сарае, в котором Юнги и полагал. Оказывается, кролики — привередливые засранцы и жрут не все подряд. Некоторые птицы очень злые и хотят кусаться. Рогатые твари типа коров всегда смотрят с неодобрением и одним глазом. Бараны — правда тупые. И вообще, Юнги устает еще больше, чем на работе, уже в первую неделю. Компания бабки не самая плохая, и диапазон затрагиваемых тем можно отмерить циркулем, а это удобно для Юнги, который в принципе не так уж резв в разговорах. Однако некоторое обсуждать не хочется — где твоя невеста, за какими горами твоя свадьба, доживу ли я до правнуков, ты чего тощий такой, бросай курить, почему так мало ешь, бла-бла, бла-бла. Ах да, коронное: — Сегодня не пойдешь с ребятами сидеть? Чимин тут спрашивал о тебе, просил передать, что они поедут сегодня в местный клуб. Тут есть недалеко. Ну, я-то старая, не дойду. А вам-то что. — И на чем они ехать собрались? Троллейбусы ночью ходят? — не может не поддеть Юнги, порядком уставший от нотаций. Он понимает, что это просто недопонимание двух поколений, но тем не менее. Бабка его сарказм не слышит, говорит: — Да не, какие тут троллейбусы, — она машет рукой. — Дурной ты. На мотоциклах своих, может быть. Черт его знает, может и пешком пойдут. Ты сходи-ка, посмотри на местные мероприятия. Вдруг понравится. — Ага, и стану заядлым выпивалой, — говорит Юнги в свой телефон, добивая монстра. — Что-что, Юнги? — Не, ничего, ба. Пойду схожу. Он сходит, потому что скучно. Чимин был прав, и иногда не хватает чего-то более социального. Например, с людьми рядом постоять, создать атмосферу человеческого присутствия, типа такой обман потребности. Как фишка с ванилином, когда хочется сладкого. У фонарного столба оказывается около десяти человек, и все как-то смешно одеты, что Юнги чувствует некоторое превосходство. Наверное, это называется быть наряженным. И не то, чтобы Юнги — спец в модном вопросе, — но элементарная сочетаемость и чувство стиля, казалось, есть у всех от рождения. А, быть может, это чувство убивается отсутствием цивилизации. И один фонарь на всю деревню ничем не помогает. Чимин замечает его еще издалека: — Юнги! — он приветливо машет, и Юнги видит в его руках шлем. А потом, рядом, мотоцикл, и, да, он соврет, если скажет, что это не впечатляет. — Ну неужели ты явился. Рад, что ты не покрылся плесенью. — И не схватил тепловой удар, — хмыкает Юнги, подходя к мотоциклу ближе и рассматривая его. — Твой? — Отца. Но я иногда гоняю на нем, чаще за продуктами. О, да. Прелести отдаленности магазинов Юнги уже вкусил. — Не слышал, чтобы тут разъезжали на байках, — Юнги, осмотревшись, наконец проявляет внимание молодняку, что стоит поодаль и начинает общаться на тон тише. Не нужно уметь читать по губам, чтобы понять, что главная тема их обсуждения — он сам. И его драные джинсы. Земля за эти дни уже основательно подсохла, и Юнги с радостью смотрит на свои вычищенные белоснежные кеды. Чимин на них смотрит тоже: — Вот это ты их отполировал, — он подмигивает бровями и ерошит свои волосы, зачесывая челку назад. С убранными волосами он кажется взрослее. — Я никуда не выезжал за эту неделю, поэтому и не слышал. Потом Чимин прослеживает его взгляд и улыбается:  — Пошли, я познакомлю тебя с остальными. Юнги думает, что нахрен ему это не надо, но идет.

***

Клуб находится в одном часу пешим шагом от их деревни. Выйдя на асфальтированную дорогу, им приходится идти все время по прямой, вдоль посаженных деревьев по обочине, и за все время не проезжает ни одной машины. Зато телефон отзывается полученными оповещениями, и Юнги обрадованно смотрит на значок пойманной сети, половину пути залипая в экран. Компания оказывается шумной, и все вместе решают не брать байк Чимина (обычно они пристегивают к нему коляску и седлают его все вместе. Чимин сказал, что однажды им удалось доехать на одном таком мотоцикле, когда их было двенадцать.), по дороге они много шутят. Много шутит Чимин, и половина из их юмора оказывается не совсем понятной, потому что Юнги не знает их друзей, не знает их общих воспоминаний и все в этом роде. Но в целом и общем — комфортно. — Юнги, — зовет его один из массы, имени он, к сожалению, не запомнил. — А ты чего раньше-то не приезжал? — Приезжал, — говорит Юнги. — Только давно. — Ага, лет пятнадцать назад, — усмехается Чимин и шутливо ерошит его волосы, отчего Юнги несколько теряется. Потому что подобный жест непривычен. — Столичный чувак. И сегодня ты откроешь для себя невероятную атмосферу самого крутого сельского клуба. Поднимается хохот, и неожиданно Юнги сам находит это смешным. Как окажется позже — атмосфера там не то, чтобы невероятная, но своя — определенно. А еще — деревенщина Чимин умеет танцевать.

***

Сельский клуб представляет собой допотопное здание с невысокой крышей, крохотными окнами и на вид шаткими стенами. Юнги отстранено думает, что в Сеуле от таких домов несет алкогольными испарениями и гнилью, а здесь это — местный центр со световым шаром на потолке. Кругом снует народ — вот где не ожидаешь оживленности. — По выходным здесь всегда так людно, — поясняет Чимин, будто считывая мысли. — Напитки всегда крепкие, пусть и халявные. — Напитки? — Юнги смотрит на тех зевак, подпирающих меловую стену. — Да у них просроченное топливо в стаканах, я отсюда чувствую вонь. Чимин веселится. Он машет в ответ каким-то типам из той странной шайки со стаканами и поясняет: — Это ты просто непривычный, городской, — Чимин смотрит на него с интересом. — У вас все в красивых бокальчиках и с оливкой на донышке, да? Разноцветные коктейли и дорогущие диджеи по пятницам. — Не утрируй, — отзывается Юнги, нехотя (пусть и мысленно), но признавая правдивость слов. — Просто вы настолько далеко в глуши тут, что мне страшно подумать, как я вообще отсюда буду выбираться. — Вдруг ты потеряешься в лесу? — Я не собираюсь выбираться лесом, — Юнги смотрит на него, как на идиота. Они останавливаются возле входа в сам клуб, и уже отсюда слышна громкая музыка — не сказать, что супер новая, но и не народные песни под бубен. Юнги выдыхает. — Сюда мать с отчимом приедут, так что я сяду им на хвост. — А если не приедут? — Тогда я угоню твой байк. Позднее они заходят внутрь, и Юнги срастается с темным углом, скрестив руки и выказывая свою непричастность к общей тусовке. Ребята начинают танцевать, и это поднимает настроение, потому что их движения нелепы и выглядят дурацки, что не мешает им терять голову и прыгать друг около друга шаманскими плясками. Чимин несколько раз пытается вытянуть его на «танцпол», но Юнги ограждает себя аурой скуки, и от него отстают. В микрофон с эхом объявляют, что следующая композиция заказана специально для «дятла Пак Чимина», и последующие три с половиной минуты вся дрыгающаяся толпа расходится кругом, в центре которого происходит переворот всего мироздания. — Дай мне выпить, — задыхающийся Чимин оказывается рядом с Юнги, и, не дожидаясь, забирает его пластмассовый стакан с каким-то пивом, которым Юнги угостили ребята, с которыми они сюда пришли. Юнги смотрит за тем, как его казенное пиво пропадает из стакана, говорит: — Где ты учился танцевать? — Нигде, — Чимин с сожалением смотрит на пустой стакан, кривит губы. — Что за дрянь? — Спроси у своих собутыльников, они должны знать лучше, — Юнги отбирает у него пустой стаканчик, с прозрачной надеждой на то, что он ему пригодится для другой порции. Вдруг, у них найдется немного лишнего? Собутыльники, к слову, аплодируют и закидывают Чимина овациями, хлопают его по спине, и, когда нетрезвая часть уходит обратно под лучи прожектора, один остается стоять с Юнги и его очень тянет на разговор по душам. Юнги не разделяет его рвения, но вежливо остается стоять рядом. — Давно Чимин не танцевал вот так, — этот чувак не выглядит трезвым, Юнги смотрит на его профиль и нехотя мнет в пальцах свой стаканчик. — Это он перед тобой выпендриться решил. Обычно ему лень всех расталкивать и… ой, блин, извини, — бедняга икает. — Так вот расталкивать и плясать. А у него это получается, да? — Да. — Тут слушок ходит, — снижается до тона «по секрету» собеседник и поворачивается к Юнги ближе. Юнги отстраняется на приемлемое расстояние. — Тут с крайнего дома мужик есть, поговаривают, они с Чимином какие-то мутки делали. — Какие-то мутки? — Юнги кривится от неясности и собственных догадок. — Ну да, — тот кивает. — Мутки. Деревня наша слухами полнится, но я-то знаю, я общаюсь с ним. С бабами-то он не гуляет. А мужик тот крайний — потерянная душа. Его давно никто здесь не уважает. Другое дело Чимин. — Мальчик на хорошем счету? — Юнги усмехается, но его издевку пропускают мимо ушей: — Ага, каждая бабка его тут любит, как своего. Он еще вечно со своим псом носится, как никто тут с любимой козой не гуляет. Утром встанешь — видишь, чешут: Чимин в развалочку и пес рядом. Обычная картина мира, так сказать. — А слухи откуда? — А так это новый год отмечали, там, говорят, под градусом все немного того были. Вот и попался Чимин со своими мутками. Юнги кривится от «муток», и ищет глазами Чимина, чтобы взглянуть на него и сравнить реальность с услышанным. — Что, не принято тут так? — интересуется Юнги, наблюдая за тем, как Чимин старательно держит стаканчик двумя руками, пока какие-то парни наливают ему до самых краев. — Да ну, — чувак отмахивается, — мужик мужиком быть должен. Не хилым, волосы не красить, шмотки носить мужицкие. Ну, ты, брат, без обид, не про тебя я говорю, но ты ж из города, там все так делают. Неожиданно становится интересно. — Так я из таких же, — говорит он и смотрит на своего пьяного собеседника. Тот замирает, переваривая информацию, потом вздыхает:  — Ну, городские же, видишь. Вы из без того зажратые. А Чимин-то другой. — Ага, — Юнги усмехается и скрещивает руки, опираясь на стену. — Чимин другой. На третьем часу Юнги становится откровенно скучно — пиво тут заканчивается, про бар тут даже заикаться нечего, пиво самое отстойное и явно не самое свежее, люди уже все ужратые в стельку, и даже Чимин куда-то пропадает. Юнги, утомившись, выходит на улицу, и по ушам сразу же бьет тишиной. Темное ничто простирается по всем четырем сторонам, и, когда глаза привыкают, Юнги может различить очертания низких домов, лесопосадки, бескрайнего поля за ней. Несмотря на музыку и шум, на громкие разговоры и гогот, слышны сверчки, слышны даже птицы откуда-то со стороны кустов. И слышны шаги позади него. — Не нравится? — Чимин равняется с ним, и Юнги обращает внимание на стакан в его руках. Хочется пошутить что-нибудь про «ты мне должен стакан пива», но Чимин протягивает его сам: — Будешь? Юнги соглашается. — Здесь неплохо, — отвечает Юнги, сделав небольшой глоток. Это пиво намного мягче того, что досталось ему в начале. — Просто устал. — Хочешь вернуться? Ребята из соседнего села приехали сюда на великах, могут подкинуть, кстати. — Нет, я бы прошелся. — Хочешь, пошли? Юнги косится на приоткрытую дверь клуба. Оттуда выходят пьяные подростки в обнимку, громко смеясь и разливая какую-то гремучую смесь прямо им под ноги. — Мы вдвоем пойдем? — Да, подожди меня, я предупрежу остальных. Может, кто-нибудь захочет пойти с нами. Чимин скрывается в клубе, и Юнги не остается ничего, кроме как приговорить остатки пива в стакане. Он смотрит наверх, на огромное черно-синее небо, и становится страшно от его величия. Звезды здесь видны как на ладони. Их так много. Юнги не знает ни одного созвездия. Через несколько минут возвращается Чимин с парочкой порядком накиданных ребят, которые, видимо, пойдут с ними, и через десять минут они выходят обратно на пустую дорогу. Те двое тащатся впереди, приобнявшись и синхронно шагая в одном темпе, а они с Чимином намеренно отстают, чтобы сохранить дистанцию. Темнота перестает быть кромешной, на разгоряченном асфальте видна мелкая блестящая крошка. Словно, в который раз, читая мысли, Чимин скидывает с себя обувь и становится на асфальт голыми ступнями, задерживая этим и Юнги. Можно в принципе не ждать, но они идут вроде как вместе, и это будет неправильно. — Боже, это рай. Попробуй. Он подхватывает свои ботинки, и они продолжают идти. Сначала в тишине, а потом Чимин заводит разговор о всяких историях, связанных с такими походами, и Юнги находит это интересным. Чимин говорит о случаях из своей жизни, рассказывает про семью, говорит про друзей, про учебу, что весной — особенно грязно, и доходить до школы всегда туго. Потом говорит, что учится в университете, заочно, и что понятия не имеет, понадобится ему это или нет, но что мать сказала, что надо. Юнги думает, что не хочет прекращать эту дорогу, но дом неумолимо приближается, и, пожелав друг другу доброй ночи, они расходятся по домам. Скрипнув калиткой, не забыв закрыть ее на замок, Юнги заходит в дом, минует спящую бабку, которая храпит громче газонокосилки, и падает на не заправленную кровать. Телефон погружается в небытие и отсутствие сети. Юнги вспоминает о нем только тогда, когда тот вибрирует от оповещения несостоявшейся попытки определить его месторасположение.

***

— Ты здесь уже вторую неделю, — говорит Чимин, и Юнги хочется двинуть ему с левой за издевательский тон. — А сгорел только сейчас. — Все только потому, что кое-кто очень навязчивый. — Ты согласился, я не мог тебя начать переубеждать. И я посоветовал тебе взять кепку, скажи спасибо. — Ага, — Юнги хмыкает. — Спасибо. Они сидят под раскидистыми деревьями непонятного происхождения. Впереди — огромный простор поля с коровами, которые похожи одна на другую, но Чимин волшебным образом безошибочно может определить, где чья. Он предложил сходить с ним на дежурство, объяснил, как тут все устроено, и что это только до обеда, что он может свободно лежать на траве под солнышком и считать облака, если захочется. Юнги было скучно, и он согласился. Пес сидит вместе с ними, и Чимин с обожанием гладит ему холку. Юнги морщится от неприятного жжения на плечах, осматривает свои руки и с ужасом осознает, что он действительно сгорел. Он ненавидит солнце. — Еще бы, ты бледный такой, — отвечает Чимин, и Юнги с запозданием понимает, что последнее высказал вслух. — Сравни наши руки. Чимин пристраивает свою руку впритык, и их удивительный контраст ошеломляет. У Чимина ровный и красивый загар — по ногам, рукам, лицу, да везде. Юнги даже ощущает некоторое восхищение. — Ну ты блин сравнил, — Юнги убирает руку первым. — Ты каждый день вынужденно и нет тут торчишь, на солнце. А я в принципе всегда одет и, к тому же, днем я работаю. — Да я ж не всерьез. Это и дураку понятно, что я не сам по себе такой. Хотя и не бледный, да. У тебя вот совсем цвет кожи белючий. Юнги морщится: — Ну и словечки. — Словечульки. — Фу, боже. — Словашечки. — Заткнись. — Словашелечки. Юнги несильно бьет Чимина в плечо, на что тот смеется: — Твой пострадавший кожный покров тебя сживет от боли, мне даже делать ничего не придется. Пес, рыкнув, поднимается с примятой травы и начинает искать место, куда бы прилечь, и в следующее мгновение Юнги стекленеет от ужаса, потому что огромная голова этого волка оказывается на его коленях. — Если я двинусь, он меня сожрет? — Совершенно точно, — радостно сообщает Чимин, и Юнги не подозревает ничего странного, когда его лицо оказывается рядом, и в следующее мгновение Чимин его целует.

***

Голова пса на коленях кажется очень тяжелой, а Чимин продолжает целовать его губы, пуская в ход язык, и этот отвратительный мокрый поцелуй выбивает из Юнги все ругательства и поджигает протест. Он на автомате поднимает свою руку и цепляется в воротник футболки Чимина, и тот, следуя жесту, отстраняется. — Что? — Что? — переспрашивает Юнги. — Серьезно, ты не догоняешь? — Да ладно тебе удивляться, ты сам сказал, что по пацанам, — Чимин на удивление серьезен и даже будто обижен. Юнги хмурится и пытается вспомнить, когда он такое говорил, но на ум приходит только тот бредовый диалог с каким-то чертовым сплетником в клубе. Вот же блять. — Я не тебе это говорил. — Да какая разница? — Чимин теперь тоже выглядит хмурым, отстраняется совсем. Пес заинтересованно поднимает голову, Юнги выпрямляет спину и немного откланяется. Хрен его знает, о чем там этот мохнатый думает. — Так значит, это правда, — Юнги сдержанно наблюдает за тем, как пес укладывает голову обратно, и облегченно выдыхает. — И что? Ты надеялся трахнуться прямо в этом поле? Как два гейских пастуха? Чимин на него не смотрит, и Юнги ухмыляется — надо же, угадал. — Конечно, удобно, — продолжает говорить Юнги, — по деревне и так подозрения ходят, что лапушка Чимин в зад долбится, что даже предложить некому. А тут приезжает левый чувак, про которого ты узнаешь из сплетен, что он такой же, то почему бы наконец не попробовать? Сплетням можно верить? Чимин, как черная туча, сидит и молчит. Юнги же интересуется: — Так, выходит, мужик с крайнего участка? — Не было ничего с ним! — возмущается Чимин, и его негодование бьет в лицо обиженными глазами. — Хоть ты туда не склоняйся, блин, это ерунда полная, ты видел его хотя бы? Юнги его не видел, а вот Чимин не против поделиться: — У него пузо до колен и сам он стремный, грязный и старый к тому же. Да я ни в жизнь!.. — А я не стремный? Ответ Юнги знает. По замолкшему Чимину, по доверчивому псу на своих коленях, по собственному скромному мнению и мнению бывших, которые, правда, много потом ругались матом. — Слушай, извини, а? Я был неправ, что поцеловал тебя, мне казалось, что можно попробовать, — словно принимая поражение, выдыхает Чимин, но в глаза так и не смотрит. — Ты мне понравился, и было приятно узнать, что может получится. И я был несправедлив, рассчитывая на что-то, только потому, что ты приезжий. Это неправильно. Юнги закрывает глаза и облокачивается на твердый древесный ствол. От пса невыносимо жарко, и еще это палящее солнце почти в самый полдень. Присутствие Чимина ощущается так явственно, что безучастно сидеть становится просто невозможным. — Я теперь сижу, блять, и думаю, что каждый раз, когда мы виделись после клуба, ты реально думал о том, чтобы меня трахнуть. — Не каждый раз, — негромко отвечает Чимин, и Юнги может чувствовать, что тот тоже облокачивается на дерево. — Я же не животное. — Но я не могу это так просто выкинуть из головы. Нахера ты, блин, полез — ты все испортил. Чимин не отвечает. Они пригоняют коров к трем часам, и Юнги нехотя смотрит по ту сторону дороги, слыша радостный лай Сушими и смех Чимина. Скрипнув, калитка натужно открывается, и выходит бабка. — Пришел, Юнги? Заходи в дом, а то перегреешься, я там супу наварила. Она ставит ладонь козырьком, смотрит на дома напротив. — Чего Чимина не позвал к нам? У него сейчас родители уехали к родне в гости, он небось один теперь. А то отобедал бы с нами. Хороший он мальчишка, добрый. И тебе он понравился. Как-то раз он… Голос бабки превращается в монотонный фон с мелькающими именами и событиями. Юнги заходит в холодный дом, и солнечная поляна с росписью полевых цветов еще долгое время будет сниться ему ночами в Сеуле.

***

На третьей неделе льет дождь. Если стихия в Сеуле заглушается писком светофоров, сигнальных гудков и грохотом монорельсов, то здесь, на самой окраине мира, бахает действительно страшно. Черное небо озаряется белыми вспышками, тяжелые капли разбиваются навзничь, в комнате не то холодно, не то душно. Но самое важное: в комнате темно. Выбило пробки, говорит бабка. Пиздец приехали, думает Юнги. На столе стоят две широкие свечи, и от их света вообще толку-то никакого, но за неимением альтернативы сойдут и они. Бабка рассказывает про деда — смешные истории из прошлого, которые оставляют за собой тепло и утрату, и Юнги чувствует, как стены сырого дома дополняют ее слова жизнью. Юнги не помнит деда — только обрывки памяти, цветные кадры из детства, упоминания матери, редкие подарки на дни рождения. Что-то тянет глубоко в душе, и Юнги закрывает глаза. Нужно доехать до тетки.

***

Лесополоса тянется вдоль пустой дороги, заасфальтированной, но без разметки. Солнце прячется за решетом густой листвы, мигает, иногда слепит в просветах. Сыро и зелено, воздух насыщенный и тяжелый, запах такой смешанный — не понять, но Юнги нравится. Он слушает тетку, которая рассказывает про свою работу, ест домашнюю еду, от которой потом придется очень болезненно отвыкать, и думает самым краем своего сознания, что Чимин выглядел растерянным, когда Юнги с сумкой наперевес погрузился в машину и уехал. — Небось, ты уже привык к бабкиному дому, да? — тетка подкладывает ему на тарелку больше риса, но Юнги уже тошнит. Он отодвигает тарелку. Он очень хочет курить. — Привык. — Вот хорошо старухе, нескучно теперь. А то она уже чахнуть стала, там разве что соседские мальчишки да девчонки если так поболтать придут, да старые эти сплетницы. А что молодняку — молодняк вон собрался и уехал отсюда, в города и в другие страны, чего их-то держит? Родной дом что ли? Ну приедут раз в год на недельку, в отпусках своих, а там и ищи, где она эта неделька. А ты ешь, ешь, золотой. Юнги думает, почему Чимин не может уехать из деревни. Учится — значит, не оставляет мысли выйти отсюда. Да и ведет себя как обычный тип, разве что со своими странностями и прост, как белая бумага. Если еще и с телками не ладится, так что он вообще тут забыл? Выглядит-то он, вроде как, неплохо. Юнги успел заметить и улыбку, и его нос, и тело. Особенно тело. Юнги предлагают остаться и заночевать, он отказывается, и тогда дядя, который его сюда и привез, вновь вызывается помощником, и уже через полчаса Юнги скрипит бабкиной калиткой. Бабка сидит на пороге, чистит овощи и разговаривает с другой какой-то бабкой, Юнги вежливо здоровается. — Я уже заскучала, — говорит бабка. Юнги переминается с ноги на ногу, неловко стоять под пристальным вниманием. Вроде уже прошло три недели, как он тут — никакое уже не новое явление, — а все равно люди рассматривают его с головы до самых пяток. Это какое-то помешательство на деталях? В Сеуле такого нет. В Сеуле никто не заметит, если ты в домашних тапках выпрешься до метро, и рассматривать тебя там будут разве что стеклянным и безразличным взглядом, и то — потому что ты сидишь напротив и загораживаешь рекламу. — Тебя Чимин спрашивал. Ты не сказал, что к тетке едешь? Мне казалось, вы неплохо общаетесь. — Что ты ему сказала? — Что в гости поехал. Он испугался было, что ты насовсем. А я ему говорю — да нет, ты что, он бы сказал, это он так — по делам, говорю, — она поправляет очки и поднимает на него глаза. — Сходи погуляй, чего с нами старыми делать. Там вон опять целая толпа. — Ага, — вторит вторая, чьего имени Юнги не знает. — Там сегодня опять собираются. Опять, небось, пить будут да по бабам искать. Знаю я, мой вон внук никогда трезвым не приходит. Юнги знает, какого рода культурный отдых здесь провозглашается. Он умывается, переодевается и, решив, что делать и без того нечего, направляется под фонарь. — О, привет, — Юнги оборачивается на достаточно грубый голос. Он помнит лицо, но не помнит имени. Намджун, вроде бы? — Давненько тебя не видно было. Мы сегодня на пятаки сидеть идем, с нами пойдешь? — Пойду, — Юнги жмет протянутую руку, жмет еще одну, когда подходит еще какой-то тип. А потом приходится пожать еще парочку — хрен его знает, когда успел стать как будто бы одним из них. — Это, кстати, куда? Ребята смеются, девчонки же лишь рассматривают. Юнги в курсе, что не выглядит особо дружелюбным и общительным. — Это туда, — пальцем показывает себе за плечо Намджун (пусть будет пока так, Юнги честно не помнит точно). — Музыка, пиво. Кстати, скидываешься на пиво? Юнги кидает в общак слишком много, судя по округлившимся глазам Намджуна, и становится неловко. Он осматривается по сторонам, но Чимина так и не находит. Намджун уходит собирать у новоприбывших денег на стаканы и пиво, на закуску, на сигареты, на все подряд, Юнги облокачивается на деревянный забор. Уйдет домой Юнги слишком рано, по словам обитателей. Зато со своим собственным открытием, что гулять он выходит не ради многолюдной компании и развеивании скуки.

***

Чимин в растянутой майке и в закатанных спортивных штанах по колено, весь в пыли, в какой-то древней панаме и в рабочих перчатках. Солнце палит нещадно, тени нет — разве что своя собственная, Юнги вытирает лоб от пота рукой и щурится. Чимин работает. — Картина маслом, — комментирует Юнги, и Чимин, очевидно, пугается. Он оборачивается и подвисает. — Ты откуда здесь? — Твоя мама сказала, что ты здесь, и пропустила меня. — Я не слышал Сушими, — Чимин возвращается к делу, накалывает на вилы траву и складывает в единую кучу. — Он всегда подрывается на гостей. — Твой пес даже ухом не повел. Может, ему нездоровится? Чимин ничего на это не отвечает, продолжает делать эти странные штуки с травой. Юнги наблюдает. — Тебя вчера не было на пятаках, — говорит Юнги. — Лег спать пораньше, устал, как хрен знает кто, — отвечает Чимин, поднимая на вилах очередную порцию травы. — А ты был, что ли? Мне показалось, тебя подобное не интересует. — Ну по тебе тоже не скажешь, что тебя мой член интересует, — Юнги не находит ничего, на что можно было бы присесть, и садится на корточки. — Еще актуально кстати? Чимин боязливо смотрит по сторонам, потом ставит вилы рядом с собой и смотрит на Юнги зло: — Ты можешь не кричать? Блять, тут кто угодно может быть. На соседнем огороде бабка Ли вечно уши греет, сольется с травой — хрен заметишь, пока не зашевелится. — Да по барабану, я ж уеду, — Юнги хмыкает. — Ты пришел меня подразнить? — Чимин плечом убирает пот с лица и вновь принимается работать вилами. — Мне хватает слухов по всей деревне и без тебя. И я вообще думал, что… такие, как мы, должны помогать друг другу, а не унижать. — По-дружески передернуть друг другу — сойдет за помощь? — Да заткнись ты уже, а, — Чимин снова смотрит в сторону соседнего огорода, и Юнги переводит свой взгляд за ним. Вроде никого. — Что тебе надо? Юнги, решив не быть совсем уж мерзким, снижает тон: — Я думаю, что был неправ и что мы можем переспать. Ты — попробуешь, я — сброшу напряжение. Никто не в обиде. Чимин останавливается. Он облокачивает вилы на деревянную стойку, берет с травы бутылку с водой и пьет. Юнги смотрит за этим молчаливым напряжением, рассматривает, как движется кадык при каждом глотке, обращает внимание на полные губы Чимина, мысленно превращая горлышко бутылки в… Чимин завинчивает крышку, подходит ближе, загораживая солнце. — Что же тебя вынудило передумать? Чимин садится напротив, задницей на траву, солнце снова ослепляет. Юнги смотрит на лицо, мокрое от пота, и думает, что никогда не занимался сексом с грязными мальчиками. Все мысли, подтаевшие на жаре, плавно стекают вниз живота, разогреваясь сильнее, когда Чимин наклоняется немного ближе, и растянутая майка свешивается вниз. У него красивое тело и красивые соски. — Мне кажется, ты просто неправильно предложил, — отвечает Юнги. — Тебе стоило тогда снять майку. Чимин хмыкает и, подумав, лениво стягивает с себя майку. Юнги смотрит на отсутствующую дорожку волос ниже пупка, ненавязчиво облизывает губы. Чимин рассматривает его лицо. — Ты с девчонками спал? — Юнги непроизвольно снижает голос почти до шепота. — Ага, — Чимин опускает глаза и усмехается: — В первый раз переволновался, что долго кончить не мог, пришлось соврать, что гандоны неудобные. — Во второй? — Во второй раз все было куда лучше, — Чимин весело смотрит на него, и Юнги вновь облизывает губы. — Тебе хочется послушать о том, как, когда и с кем, что ли? — Нет, мне интересно, как ты пришел к тому, чтобы убедиться в своих… вкусах, — Юнги, наконец, тоже садится на траву задницей, давая ногам отдохнуть. — Что могло произойти? — А у тебя? — Я не осмысливал, — Юнги срывает под рукой травинку, растирает ее между пальцами. — Просто был пьяным вусмерть, но отлично помню, как вставлял и как мне было похер, что он не телка. Чимин морщится, и Юнги думает, что история Чимина гораздо более чувственная и глубокая. Так и оказывается. — И потом он уехал учиться, — Чимин скрещивает ноги в позе лотоса. — Отсюда все уезжают рано или поздно. А тот, кто не уезжает, остается здесь навсегда, сливается с пейзажем и старится. — Так он даже не знал, что нравился тебе? — Очень смешно, — Чимин закатывает глаза. — Скажи своей бабке, что ты сосешь член. Она за сердце схватится и прогонит тебя в церковь, чтобы замаливал свои грехи. — Я же не сказал признаваться бабке. Я говорю про того мальчишку, — Юнги хмыкает. — Хотя в любом случае, если он, как и все здешние, пацан «по понятиям», то вряд ли бы тебе удалось здесь жить нормально. — Видишь, ты сам все прекрасно понимаешь. — А ты — принцесса в башне. Некому тебе подарить свой цветок, — Юнги театрально вздыхает, потом в который раз облизывает губы и смотрит на чужой голый живот. — Так что… мы будем ждать дежурства и считать твоих коров или пойдем на сеновал, когда стемнеет? Чимин чешет голову под панамой, потом поправляет ее и поднимается с травы. — Вообще-то, — он смотрит на Юнги сверху вниз, — я тоже передумал. Это, конечно, здорово, что ты решил попытаться, но, как ты и сказал, ты приезжий, и это как-то стремно. Юнги ушам своим не верит: — В смысле — ты передумал? Что стремно? Чимин берется за вилы, кроссовком убирает с них налипший мусор. Раздумывает. — Ну, — он вертит вилами туда-сюда, покалывает землю, — я лучше как-нибудь потом. Его только что мастерски обвели вокруг пальца, думает Юнги. Обвели вокруг пальца и заодно проучили. Он оставляет Чимина и дальше работать, дольше нужного рассматривая его голую спину, и, уходя, он слышит радостный лай Сушими, совершенно не понимая, с чего бы вдруг определять собачий лай как радостный.

***

После их разговора с Чимина спадает какая-либо закрытость и он снова приходит каждый день: зовет под фонарь, в клуб, на пятаки, зовет на речку, зовет поехать с ним помочь какому-то левому чуваку, на рыбалку, в магазин, покататься на байке, зовет сходить вниз (так они называют ту отдаленную посадку, расположенную внизу по склону) за травами. Юнги устает от насыщенной программы уже на четвертый день — в копилку всего еще у бабки ждут дела, которые тоже нужно сделать. Чимин даже не спрашивает — просто остается и помогает. Руки обретают слегка золотистый оттенок, в ногах появляется больше сил, среди ночи Юнги не вздрагивает от собачьего воя, а по утрам не слышит крики петухов. Привычка набирать воду из колодца уже не кажется странной, греть воду для душа — тоже. Местная музыка заедает на языке, шутки из компании все еще непонятные, но не такие дикие. Алкоголь и коровье молоко — все еще полный отстой. Но Юнги не чувствует себя спокойно, в то время как Чимин выглядит абсолютно умиротворенным и довольным жизнью. Наверное, думает Юнги, Чимин чувствует себя отомщенным за тот отказ, но, быть может, дело вообще не в этом, и Юнги слишком себя накручивает. И все бы ничего, но Юнги медленно становится зависимым от высокого смеха и вольно-невольного нарушения личного пространства.

***

Гуси представляют собой опасность, и ни крики, ни замахивания палкой на них не срабатывают. А вот щиплются они до кроваво-лиловых синяков, и Юнги теперь знает, что гуси — враги народа. — Ничего себе, — свистит Чимин, когда видит расплывшийся космос на его бедре, чуть выше колена. Пес виляет хвостом и идет следом. — Я выщипаю ему все перья, — ругается Юнги. — Что, ты удивлен, что меня смог укусить этот дурацкий членошей? Шеечлен? — Я удивлен тому, что вижу тебя в шортах, — Чимин садится рядом на лавку и рассматривает синяк. Сушими садится перед ним, и Чимин на автомате кладет ему руку на огромную волчью голову. — Перья щипать рано. К зиме у них пух вырастает — вот тогда самое оно, в подушку. Только представь, что ты будешь спать на подушке из перьев твоего врага. Юнги вздыхает и осторожно касается поврежденной кожи пальцами. — Вот мудак. — Ты за шею его хватай в следующий раз, — говорит Чимин, — и в сторону его. Он пошипит на тебя, но больше не полезет. Юнги вздыхает и облокачивается на забор позади себя. По голой коже ног приятно гуляет ветер, а еще есть разница в загаре вместе с руками, и Юнги это нервирует, потому что не выглядит гармонично. Ветер затихает, Юнги открывает глаза и замечает блуждающий взгляд Чимина по своим коленям. — Твоя бабуля сказала, что за тобой мать приезжает в конце недели. Все, да здравствует цивилизация, привет Сеул? В голосе Чимина не слышится ничего, кроме любопытства. Пес, кажется, вот-вот разрыдается от удовольствия, когда Чимин начинает мять ему хребет. — Наконец-то, — говорит Юнги. — Доставка на дом, нормальный алкоголь и горячая вода. — Работа, метро, люди, — говорит Чимин. — Торговые центры, интернет, такси. — Шум, пыль и маньяки. Юнги косится на Чимина и усмехается: — Секс. — Да ладно, — Чимин морщит нос, — не делай из этого места монастырь. Здесь все гораздо распущеннее, чем тебе кажется. Юнги выпрямляет спину, садится ровно. Смотрит на пригревшегося пса, протягивает руку и тоже гладит его по голове. Тот приоткрывает один глаз. Юнги его не боится. — Так значит, в конце недели? — не унимается Чимин. — И это все? Юнги загружается бетонной плитой из мыслей и вздохов, вспоминает будничный распорядок дня, маршрут от дома до работы и обратно, вспоминает пятничные тусовки с Хосоком, который постоянно ошивается где-то поблизости и вытягивает из него последние силы в конце недели. Юнги пытается представить свою жизнь, какой она была всегда, но ему не удается прощупать тот фундамент, который не разваливался бы от одного только понимания, что — все. Все. Как и сказал Чимин. И проблема определенно есть. — Так и не скажешь, что твоя псина — не зверь-убийца. Чимин миролюбиво смеется и чешет Сушими по холке. — Он умный парень, — загорелые руки нежно обхватывают огромную морду, и Юнги с ужасом смотрит на то, как Чимин целует пса в самый нос. — Лучший пес в мире. Вы только посмотрите на эту мордень. А кто это у нас такой пушистый? Кто это такой красивый? Юнги ломается. Хрустит битым стеклом под тяжелой подошвой, растирается в пыль и разметается по ветру мерцающей пыльцой. От самых пальцев до пустоты в груди тянет тоской и горечью, и профиль Чимина высекается в памяти наскальным портретом — навеки. Юнги не сможет забыть его. Для него никто так не старался. Юнги нравится деревенщина Чимин — простой, открытый, звонкий, веселый. Потрясающий.

***

Мост, конечно, такой себе. Юнги стоит на железном листе, сваренном из нескольких маленьких, и каждый его шаг отдается прогибом в любом другом месте. Скрипит неистово, и ощущение, что он либо выгнется, либо нахер развалится. — Ты сказал, что здесь можно пройти, — Юнги оглядывается назад. Чимин стоит на берегу, ждет, пока Юнги переберется на другую сторону, потому что, как он объяснил ранее, если вдвоем, то вся конструкция полетит к чертям. — Не тормози, — советует Чимин, — просто иди вперед. — Он вот-вот развалится, — ворчит Юнги, но продолжает идти. — Напомни, что меня ждет по ту сторону? Моря и звезды? Райская жизнь? Золотые слитки? Я же не мог согласиться на какую-нибудь хрень и продешевить. — Там поле, — напоминает Чимин и, когда Юнги сходит на сушу, спокойно и легко пересекает мост, оказываясь с Юнги разве что не носом к носу. — Ты хотел поймать интернет, я веду тебя в самое сердце потустороннего мира. Откуда ты, собственно, и свалился. — Этот мост — живое доказательство того, что ты врешь. — Не будь таким критичным, — Чимин подбирает с земли какую-то веточку. — Смотри, нам туда. Юнги восхищен. Перед ними раскидывается огромное зеленое пространство со всеми его склонами и величиной — как неестественные морские волны, только поля, поля, поля, посадки, снова поля. А еще — огромный облачный массив с закатным светом. Юнги кажется, что у него заканчивается воздух, как вдруг дует ветер. Он достает свой телефон, подключается к сети, и долгожданные антенны начинают появляться одна за другой. Юнги оборачивается, почувствовав себя в одиночестве — Чимин ушел немного вперед. Эта недосказанность между ними с тех самых пор сильно нервирует. Закат обливается багряным, небо выгорает и тонет в красном зареве. Юнги смотрит на Чимина. Телефон оповещает о сообщениях, приходит куча писем на почту, фейсбук и прочее. Ну надо же, да тут реально сердце цивилизации. Юнги усаживается на траву. Ему необходимо связаться с матерью насчет обратного пути. Он связывается. Ненавязчиво Чимин возвращается и садится рядом. Юнги слушает голос в динамике и смотрит на колосья в чужих руках. Весь вид Чимина будто бы о том, что им надо поговорить. Юнги прощается с матерью, сбрасывает вызов и решается. — Я чувствую, что тебе неймется что-то сказать. — Так не должно быть, — он упирается локтями в колени и держит голову. — Как-то тупо все вышло. Юнги смотрит на заставку в своем телефоне, которая, прибитая таймером, угасает уже через половину минуты. Закат так же медленно гаснет за редкой лесополосой вдалеке. — Что, — Юнги маскируется усмешкой, — будешь скучать? Тебе придется обзавестись собственной вышкой, чтобы ловить сеть не выходя из дома. — Ха-ха, очень остроумно, — Чимин и правда не выглядит веселым, Юнги видит его таким расстроенным впервые. Поэтому не продолжает свой привычный тон, неприятный тон, вечно злой и острый тон. — Как-то по-идиотски. Мне кажется, тебе вообще не стоило приезжать. Не было тебя столько лет, вот и сидел бы в своем Сеуле. Столичный ты, не приспособленный под жизнь в глуши. Даже вон — мост хрен перейдешь без поддержки. — Я плавать не умею, естественно, мне стремно идти через мост. Понятия не имею, как обратно еще чесать. — Ты даже плавать не умеешь, — Чимин взмахивает рукой и хватается за голову. Молчат. Юнги думает о том, что этот разговор — не то, чем стоит подписывать его отпуск и отправлять в укромное место для воспоминаний. Этот разговор неприятно щекочет нервы и подключает несвоевременное чувство просранного времени. Это паршиво. Юнги смотрит на свои кроссовки. Все еще белые, но уже затоптанные пылью. Придется купить новые в любом случае. Брать их сюда было не лучшим решением. — Бабка расстроится, наверное, — говорит Юнги. — С утра уже какая-то хмурая. Я вещи собирать, а она как сядет и молчит. — Она ждала тебя, — Чимин хмыкает. — Вся деревня в курсе, что внучок Юнги приезжает погостить. Она у тебя топовая, прям, от души такая бабулька. Всегда нас угощает. — Ты был в Сеуле? — Я? — Чимин так удивляется, что Юнги недоуменно смотрит на него. — Нет, ты что. Откуда мне туда. Я даже не представляю, что такое метро. В смысле, я не дурак, но это же так странно. Чимин в Сеуле. Да, пожалуй. Представить только, как он с наивностью младшего школьника озирается по сторонам и вынимает душу из каждого, у кого он спрашивает дорогу. Да, это странно. Юнги поддается — просто закидывает руку ему на шею и притягивает к себе. Прижимается к выжженному на солнце виску, вдыхает запах с его волос и закрывает глаза. А потом наклоняется ниже и целует в губы, чувствуя запах леденцов, фантики из-под которых вечно торчат из его карманов. Солнце растекается ярко-розовой акварелью, лесополоса превращается в черную щетку, кусты и ветки выцветают в серый. А потом Чимин, задыхаясь, торопливо шепчет: — У меня дома нет никого, пожалуйста, давай вернемся. Юнги, отстраняясь, смотрит. Карие глаза выжигают в нем согласие, с кончиков пальцев тянется капризное еще, в ногах пропадает твердость, и Юнги липкой патокой растекается в большое монолитное да. Он хочет вернуться с Чимином, чтобы уже завтра вечером лежать на старом диване в своей комнате, смотреть в потолок, подсвеченный с дороги, и, скорее всего, перебирать прошедшее время по пакетам, чтобы разобраться, какие — в мусорный бак, а какие — на полку. Чимин говорил, что никогда и ни с кем, Чимин целуется мокро и не слишком хорошо, Чимин очень часто сжимает пальцы на его одежде, что Юнги кажется, будто вот-вот раздастся треск. — Полегче, эй, — Юнги останавливает его, когда Чимин лезет к его шее. Не дай бог они начнут прямо здесь — момент будет напрочь вычеркнут из числа наиболее романтичных. У Юнги таких не было. Пусть останется хоть один. — Пойдем отсюда. Дома у Чимина низкие потолки и холодный пол, пахнет чем-то непонятным, как будто сырым деревом, узкие окна, тесные проемы дверей, а еще, что просто убивает наповал, — у Чимина безумно скрипучая кровать. Блять. — Твою мать, — Юнги ругается сквозь зубы, — блять, ты как спишь тут? Чимин придавливает его сверху и выглядит очень смущенным. Они всю дорогу шли молча, пока, наконец, не закрыли за собой дверь и Юнги первым не лег на спину. Чимин останавливается, кровать покорно замолкает. — Пружины смазать надо, — Чимин краснеет до ключиц, — прости. Обычно я не занимаюсь на ней таким, вообще не думал даже, что так будет… это правда громко… Юнги ложится под ним удобнее, кровать отзывается и протяжно вторит ему. Ебаный стыд. Юнги прячет лицо в изгибе локтя и тяжело выдыхает. Чимин, кажется, и впрямь теряется, потому что дальше ничего не происходит. — Ладно, — Юнги приподнимается на локтях. — Девственник ты или нет, но не тормози, бога ради. Чимин делает движение — и кровать натужно скрипит. О, боже. Это будет ужасно. Юнги ложится обратно, подушка под его головой настолько пышная, как будто их там штук пять — он отодвигает её выше и кладёт голову на матрас. Чимин дожидается, пока он не уляжется, и снова склоняется над ним, чтобы поцеловаться. Юнги не против поцелуев, но Чимин не так уж хорош в этом — слишком неумелый и слишком влажный, а ещё он облизывает его губы и кусает за подбородок. Юнги чувствует, что половина его лица — напрочь мокрая. — Чимин, — Юнги тактично упирается руками в его плечи, но ничего не происходит, даже напротив, Чимин вдруг соскальзывает с его рта на шею, и все тело охватывается мурашками. Руки слабеют, но Юнги упорно хватается за воротник и зовет более настойчиво: — Чимин. Чимин отзывается. Юнги хочет поторопить его, но мокрый язык вдруг заполняет его ушную раковину, и он теряет мысль. Язык обводит тонкий ободок по кромке уха, и вниз живота протягивается щекочущее возбуждение. Юнги даже глаза не может открыть — только жмурится и перестает дышать. И тогда все начинает происходить без счета времени и ощущения себя в пространстве. Это просто начинает происходить. Чимин превращается в зависимость, Юнги прижимается к его паху и с удовольствием представляет себе, как все будет дальше. — Я еще не был так возбужден, — шепчет Чимин, и Юнги открывает глаза. Он видит длинные темные ресницы, покрасневшие губы, ловит каждый выдох Чимина и чувствует на себе его внимание. То внимание, что снизу, он отлично чувствует тоже. Он нравится Чимину. Он ему точно нравится. Юнги молча закрывает глаза и шумно выдыхает. У него все лицо горит. — У тебя завтра губы будут сохнуть так, что ни один известный миру способ не спасёт тебя от этой участи, — предупреждает Юнги и, немного отодвинув от себя тяжёлое тело, задирает на себе футболку. Снимает ее без чужой помощи — Чимин только немного отклоняется назад — и ложится обратно. Кровать, обиженно проскрипев, ухает и снова замолкает. Юнги смотрит на Чимина, на его лицо, на котором любопытство и интерес проступают красными щеками. — Что? Чимин не отвечает, и Юнги начинает медленно впадать в какую-то злость, потому что Чимин все еще тормозит. Хочется двинуть его, как-то надавить или даже ударить. Кровать неудобная, она на пружинах и слишком мягкая, задница утопает в безобразно податливой перине, Юнги сжимает в пальцах чужую одежду и злится. На себя, на кровать, на Чимина, на свое желание переспать с ним, на его неумение, на все. — Ты меня всего уже облизал, слушай, — недовольство в голосе скрыть невозможно, Чимин тоже слышит его. — Давай, может, я тебя выебу, побыстрее дело пойдет? — Не психуй, — Чимин вдруг улыбается. — Ты сам все решил. Или у тебя новые идеи? Да, это правда. Юнги сам задал ритм, и то, что он не привык к таким долгим прелюдиям — не вина Чимина. В конце концов, он делает все хорошо. И приятно. Раздеться бы уже скорее.

***

У Чимина не длинный член, не больше члена Юнги, но толще, с изогнутой темной головкой и проступающими венами снизу. Чимин умеет возбуждающе двигать бедрами, по кругу и нет, прогибаться в пояснице и держать ритм — во всем этом узнается его пристрастие к танцам, и Юнги заводится больше не от члена внутри, а от какого-то особого умения Чимина вжаться в него так, что плавит от такой гибкости. Смазки оказывается слишком много. Под ним становится очень мокро, простыня успевает остыть за то время, пока он держит бедра навесу, чтобы не утопать в пружинах, и когда он опускается, то шипит, но Чимину так неудобно и он задирает его кверху сам. — Блять… Юнги устает очень быстро, Чимин подставляет под него свои горячие колени, все так жарко, влажно, тянет мышцы, больно и не больно, он потный, еще тут пахнет чем-то, Чимин так ровно и медленно дышит. Чимин горячий и тоже мокрый, он тяжелый, он торопливый и вжимается очень плотно — это глубоко, несмотря на размер. Просто, блять, магия секса. — У тебя… господи, какая у тебя… — Юнги переводит дыхание, как же тяжело. — …ужасная кровать. Блять, Чимин, давай помедленнее… Скрип давит на уши, и Чимин заведен, как черт. — Так?.. — Так лучше, — Юнги, наконец, может дышать, но уже через несколько секунд Чимин снова частит и трахает слишком быстро. — Блять, Чимин… — Я кончу, — задушенно говорит Чимин, — подожди. Юнги хочет прекратить — Чимин долбит голодно и резко, и неожиданно он плывет. Он понимает, что Чимин откровенно ведется. Дорвавшийся и страстный, он вминает его в перину, делает последние протяжные толчки и глушит шумным выдохом прямо в ухо. И вдруг становится тихо. Кровать перестает скрипеть, и тишина, накрывшая теперь, кажется еще больше смущающей. Юнги так жарко, вашу мать, он как на углях, так хочется воздуха и хочется поскорее кончить. Чимин тяжелый, он не дает дышать полной грудью, его член все еще внутри, его тело еще горячее, чем все то время до этого, и хочется сделать хоть что-нибудь. И Юнги, не зная, куда себя деть, просто стонет. Расслабляет ноги в коленях, только сейчас осознавая, как был напряжен, и протяжно выдыхает носом. Он чертовски устал. Чимин находит его губы своими и в который раз целует очень мокро — Юнги хмурится, но размыкает губы и встречает его язык своим. И вжимает голову обратно в постель, когда вокруг его члена смыкаются пальцы. Потом становится ощутимо прохладнее — Чимин отстраняется, — и Юнги рефлекторно сжимает руки в кулаки — его член кладут на горячий язык. У Чимина первый в его жизни отсос, а у Юнги — новое пристрастие к полным губам.

***

— Надо идти, — Юнги безвольным телом лежит на кровати Чимина, тянет на себя одеяло. — Бабка, наверное, думает, что меня сожрали волки. — Лучше волки, чем она узнает, что ты спал с парнем. Юнги вымотан. У него давно не было такого тяжелого секса, от которого так сильно ломит спину, особенно поясницу, и это ещё не считая всех потянутых мышц, которые будут болеть завтра, либо после завтра. Он закрывает глаза и выдыхает. Представить бабку, которая пытается принять, что ее долгожданный внук Юнги приехал и переспал с милым и добрым Чимином — стремно. Она хватится за сердце и будет читать молитвенные стихи или, что хуже скажет все матери, и они вместе станут причитать за жизнь, а потом захотят его лечить. — Она обидится больше, что ты, такой хороший и добрый помогашка Чимин, оказывается, используешь свои большие губы не по назначению. — Не по назначению? — Но мне понравилось, — Юнги открывает глаза и встречается со взглядом Чимина, который сидит на кровати, в ногах. — Понравилось, как ты сделал это губами. Ты точно никогда раньше не глотал, Чимин? — У меня большая визуальная практика. — У тебя классные губы. — У тебя классная задница. Хотя, смею предположить, по мнению большинства ее у тебя нет. Но я проверил. Тут все на месте. — Так что, — Юнги, игнорируя подкол, принимает сидячее положение, морщится от саднящего ощущения внизу и поднимает глаза, — с первым крещением? — Я должен сказать спасибо? Чимин выглядит как будто отдохнувшим. Выдают только мокрые виски, налипшая челка, влажная шея и поза с согнутой спиной. А смотрит так, что… Юнги хочет прикрыться. Он ставит ноги на пол, сквозняк тут же проходится по голой коже и оседает под пальцами. Чимин кладет руку на его бедро, трогает огромный синяк после гусиного укуса и говорит: — Все боялся зажать его, — он ласково проводит по коже большим пальцем. — Больно? — Ты спрашиваешь, не болит ли у меня синяк на ноге, и это после того, как мы только что занимались гейским сексом? — Я очень заботливый, правда? — Чимин ухмыляется, и Юнги ошалело смотрит на него, потому что получает звонкий быстрый поцелуй в губы. — Оказывается, ты всегда такой вредный. Ты серьезно ворчал, пока мы целовались. — А ты, оказывается, всегда меня бесишь. Ты умудрился вывести меня из себя даже будучи в положении лежа и с языком в моем ухе. Господи, — Юнги поднимается и ловит на себе заинтересованный взгляд. — Теперь что? Ты убежден, что твой секс с девушками — не простая оплошность? — Убежден. Мне понравилось, когда ты стал ерзать под конец. — У меня спина отвалилась. — Спать на моей кровати гораздо удобнее. Юнги усмехается и одевается. Затягивая ремень на своих джинсах, он замечает, что Чимин смотрит на него с какой-то обреченностью. — Тебе не понравилось? Юнги тормозит и даже замирает, так и не продев кончик ремня в хлястик. Чимин переживает просто так или Юнги сделал что-то такое? Юнги кладет руки ему на плечи, смотрит на него сверху вниз, и наклоняется. Целует его медленно и осторожно, не проникая языком, и обхватывает ладонями его лицо. Чимин отзывается тут же, тянет воздух носом, и уже в следующий момент Юнги чувствует горячие ладони в прорезах на своих коленях, на нежном изгибе под ними. — Щекотно, — Юнги дергает ногой, Чимин останавливается. — Если не хочешь коленом в челюсть, то лучше бы тебе прекратить. — Приедешь в следующий отпуск? — Со своей кроватью? — Приезжай без, — и Чимин улыбается. Чимин улыбается. Юнги будет вспоминать это, не имея в рукаве ни единой совместной фотографии.

***

Сеул — ревущий зверь с бетонными боками, щупальцами-проводами линий передач и беспокойным гулом дорог, вены которых пронизаны цветными машинами и писклявыми сигналами, сиренами, светофорами. Таксист достает из багажника чемодан и вручает его Юнги, затем хлопает дверцей желтой машины и скрывается в цветастом потоке. Высокая молчаливая громадина с тысячей окон раскрывает пасть с подъездом, проглатывает Юнги и ведет его вверх на лифте, как по пищеводу. Юнги прислоняет чемодан к стене, кидает ключи на тумбочку и смотрит на свое отражение в зеркале шкафа. Растолстел он, что ли?

***

Небо перешнуровано проводами, перекрещено, затянуто в корсет столбов и, вроде как, топится в закате. Солнце виднеется в просветах между домов, висит на ветках деревьев, оранжевое и уставшее, и октябрь выгорает на последнем календарном. Не хватает немного пространства, думает Юнги. Удушливый и спертый воздух носится в потоках ветра, и приходится закрыть глаза, чтобы восстановить в памяти зеленую листву, красное небо, скрипучий ржавый мост позади его спины, сухую землю, жужжание насекомых, запах теплой шерсти. И Чимина. Его руки и золотые сорванные колоски между пальцев. Разгоряченный асфальт, босые ноги, осторожные вопросы, но назойливость и навязчивость, клуб, танцы, рыбалка, тот дурацкий фонарь, толпа этих идиотов с каким-то спиртом в тощих стаканах, поля, жара, помоги мне разгрузить мешки, большой пушистый пес, тебе не жарко в джинсах, снова поля, речка, сверчки, пойдем сегодня с нами, снова поля, леса, грязные дороги, роса рано утром и тоска, отражающаяся в зеркале заднего вида. Светофор пищит на зеленый, Юнги открывает глаза. Сбрасывая с себя минутный ступор, он ставит ногу на белую полоску зебры и шаг, шаг, еще раз шаг. Колеса в его чемодане готовы отвалиться от такого небрежного обращения. Но это такая херня, на самом-то деле, как и подписанное заявление на отпуск за свой счет в большом кармане на молнии. Юнги не знает, что скажет бабке, когда приедет, она ведь в доли секунды надумает самое плохое, что с матерью что-то не то, что с отчимом, быть может, дрянь какая случилась. Он понятия не имеет, как на это посмотрит Чимин, нужен ли ему этот виток в его жизни, выслушает ли он Юнги, сделает ли по-своему. Но об этом он позаботится потом. — Такси!