Она

      В один день весь мир резко перевернулся. Мне было около двадцати трех, может меньше, сейчас уже и не вспомнишь… После тысячи лет жизни забываешь многие вещи.       Человечество эволюционировало резко. Так, как никто не мог предположить и ожидать. Люди, рождавшиеся после двухтысячного года, не могли умирать. Конечно, были индивиды, которые по каким-то причинам не подверглись мутации, но в большинстве своём новое поколение родилось бессмертным.       Как объяснили ученые, связь генов в ДНК резко изменилась из-за воздействия какого-то неопознанного предмета из космоса. После двадцати пяти я и почти все мои однокурсники перестали меняться. Когда в тридцать лет мы выглядели заметно младше своего возраста возник глобальный бум. Люди, что родились до двухтысячных начали отлавливать и изучать «новых людей».       Изучение не дало весомых результатов. Наука была бессильна. Повторить такую мутацию были не в силах даже величайшие умы мира. Да и сейчас мы не можем этого сделать, хоть и прошло чуть меньше тысячи лет. «Старые люди» были обречены.       Я уже плохо помню те времена. Научные опыты, восстания, появившиеся так же ниоткуда катаклизмы мирового масштаба, неизвестные науке болезни. Старшее поколение практически полностью скосило меньше, чем за десять лет.       Моя память, возможно, послужила моему же благу — помогла забыть и отвергнуть. Потерять почти всех близких и родных, остаться живым навечно — такой себе опыт. Но, видимо, в нашей генетике психическая устойчивость тоже была прошита изначально. С высоты возраста и опыта одной из первого поколения бессмертных, я хочу сказать, что есть вещи, что не сотрёшь даже насильно. Так произошло и с Ней. Моим благословением и проклятием.       Бессмертие не единственная вещь, что изменилась в новом обществе. Потребность в потомстве отпала практически полностью. Границы гендеров практически размылись. Однополые пары стали вещью обыденной. Теперь спутника жизни выбирали душой, а не либидо. Как и многие новые, практически с рождения я знала, что любить нужно не только для продолжения рода. Тогда это было неестественно, безобразно, но меня это вовсе не волновало.       В старшей школе я познакомилась с Ней. Она была обычной девушкой без всякой там внеземной красоты и идеальной фигуры. Я точно помню, что ее волосы имели золотистый, тёплый оттенок. Мы стали лучшими друзьями, а затем как-то незаметно для нас обеих влюбились. Помню, как впервые поцеловала ее. Мы были пьяные до смерти и сначала списали все на алкоголь. Потом это произошло ещё раз, и ещё, и ещё… В один из декабрьских вечеров на первом курсе я предложила ей встречаться, а она визжа от радости и плача кинулась мне на шею. Ответ я так и не услышала — все было без слов.       Меня удивляло ее спокойствие. Она прекрасно понимала все риски однополых отношений в то время, но продолжала все время твердить, что любит меня.       Второй курс института. Мы живём в одной комнате общежития. Я учусь создавать новые искусственные органы, а она пишет стихи и анализирует важность произведений Толстого в русской литературе. Мы были действительно счастливы.       Просыпаясь каждое утро, я ждала, когда она откроет глаза и желала ей самого доброго утра. Она улыбалась и смущалась из года в год. Она всегда смущалась, а я всегда подтрунивала над ней и заново влюблялась в неё. Мы вместе шли на кухню, она неизменно заваривала чай, заливая его кипятком лишь на половину и сыпала мне мои необходимые три ложки сахара. Она вечно пыталась научить меня готовить, но даже самые простые блюда давались мне с трудом.       Когда она заболела, я не давала ей встать с постели. Она всегда имела очень слабое тело. Еда очень быстро закончилась, и мне пришлось в экстренном порядке учиться готовить. В один из вечеров я приготовила и принесла ей куриный бульон. Она, попробовав, скривила лицо и объявила, что умирает. Я переполошилась и даже расстроилась, ведь я так старалась! Когда мое отчаяние по поводу блюда от шефа достигло почти максимальной точки, Она рассмеялась и сказала, что просто напугала меня, чтобы посмотреть на мое лицо, и что на самом деле очень вкусно. С тех самых пор куриный суп — мое коронное блюдо.       Первые волнения начались, когда наш возраст начал переваливать за тридцать. Она стала элегантной женщиной, а я оставалась практически студенткой. Нас это не волновало. Мы шутили о том, что она из-за вечной усталости и синдрома гиперопеки скоро станет похожа на мою мамочку.       Но мы также любили друг друга. Даже спустя десять лет наших отношений, нам было сложно находиться порознь. Мои конференции и ее командировки давались нам обеим нелегко. Я помню, как могла не спать днями без ее пожелания спокойной ночи.       Даже в тридцать она была по-детски неуклюжа, а я наловчилась виртуозно выхватывать всё травмоопасное и бьющееся из ее рук в экстренном случае. Она же мастерски чинила те вещи, с которыми я, в силу своей к ним привязанности, не могла расстаться. Мы словно одна душа, что каким-то образом разделилась на два тела.       В то время нам не сладко пришлось.       Однополые отношения были тяжким грузом. Ее гнобили на работе, а меня частенько подлавливали на улице различного калибра членоносцы, чтобы, так сказать, обратить неверную к свету и истине. Да, не самые сказочные и идеальные отношения, но нам было все равно. Я любила ее очертя голову. Так, как никогда никого не любила, ни до, ни после. Она отвечала мне тем же, и говорила, что нам совсем не важно мнение остальных. И я верила.       Ей сорок с лишним. Шутки про маму и дочь перестали смешить. Наше поколение официально признали бессмертным. Как выяснилось, мы развиваемся как старые люди до двадцати трех — двадцати пяти, а потом наши клетки начинают регенерироваться настолько быстро, что ни болезни ни старость, ни несчастный случаи не убьют. Мы не знали тогда всех подробностей.       Она все чаще грустно улыбается, чаще смотрит на меня с каким-то молчаливым отчаянием, а я продолжаю ее любить, как только могу. Мы нужны друг другу, словно воздух. Она берет работу на дом и практически перестаёт выходить на улицу. Я понимаю, что ее гложет, ведь мы успели выучить друг друга наизусть, да и я знала, что означает моя вечная жизнь и штамп в ее паспорте «старое поколение».       Начинаются катаклизмы. Первыми гибнут приморские города. Затем ненастья накрывают горные регионы. Счёт умерших идёт на миллионы. В мире траур невидимого масштаба. Власти бессильны. Анархия и разруха. Сироты на улицах.       Мы бежим из нашей квартиры. И по обоюдному желанию вновь идём учиться. Обе на медицинский.       Ей намного тяжелее, чем мне. Ее тело стареет с каждым днём. Я долго не могла смириться. Хотелось убивать и умирать, чтобы жила она. Потом пришло осознание того, что я должна беречь ее и то время, что у нас осталось. Мне казалось до безобразия обидным то, что каких-то полтора года разницы в юности сейчас превратятся в десятки лет. Нас будто специально свели вместе, чтобы потом это разорвало наши души на мелкие куски.       Город, где мы жили уничтожило землетрясение. Мне удалось сохранить её, даже не смотря на то, что она вечно рвалась куда-то в самый эпицентр бедствий, чтобы помогать людям. Она пошла в госпиталь, а я была прикована к ней. Страх того, что она уйдет помогать жертвам очередного урагана или пожара и не вернется, заставляла меня идти против своей природы и раз за разом выезжать с ней в самую гущу катастроф.       Однажды мы вместе спасли девочку. Она достала ее прямо из-под обломков бетона и груды строительного хлама. Девочка с удивительными зелёными глазами оказалась сиротой. Как и я, она была бессмертна, но ещё не достигла двадцати пяти лет. Когда мы нашли Каю, ей было около десяти или одиннадцати. Она выхаживала ее в госпитале около месяца. Я даже начинала ревновать, но позже поняла, что ей больше сорока, а она никогда даже не говорила мне о детях, хотя я знала, как она их любит. Как хочет настоящую, большую семью. Кая стала ей родной дочерью. Той, на кого Она выливала нерастраченную материнскую любовь. Несмотря на мои слабые протесты, в нашей новой квартире появился ещё один житель. В тесной однушке недалёко от госпиталя она умудрилась поставить ещё одну кровать и организовать почти полноценную комнату для нового члена нашей своеобразной семьи. Сначала Кая боялась и упорно избегала меня, а я ее. За завтраком мы часто молча пялились друг на друга, а потом отводили глаза. Она звонко смеялась, трепала нас обеих за короткие стрижки и говорила, что мы в чём-то схожи.       Лёд между мной и Каей тронулся, когда она заболела чем-то, серьезнее простуды. Мест в госпитале не хватало и она болела дома. Я не находила себе места. Мои страхи потерять ее вылезали из тех глубин, куда я их старательно прятала. Я продолжала и дальше работать по ее просьбе, но стоило мне выйти за порог, как мне хотелось пулей лететь к ней и не отходить ни на шаг.       В один из вечеров я задержалась до самой ночи. Усталость лежала на плечах тяжким грузом. Ключи решительно не давались в руки. С огромным трудом я все-таки открыла дверь. В нашей комнате привычно горел ночник. Последний год он верно служил нам каждую ночь. Кая боялась темноты. Я решила не будить их и прошла на кухню. На столе стояла тарелка, прикрытая фольгой и записка с надписью «Я дала ей все лекарства, помогла с домашними делами и ни разу не дала встать с кровати. Правда-правда! Я приготовила это тебе. Рецепт моей мамы. Поешь, пожалуйста». В тарелке был неприятного вида и запаха суп. Я улыбнулась и прошла в нашу комнату. На стуле у кровати сидела Кая.       Ее голова лежала на самом краю, а маленькие руки сжимали её руку. Я понимала, что она спит так уже достаточно долго и что оставить ребенка так я не могу. Из-за катастроф и голода девочка до сих пор не набрала нужный вес и рост для своего возраста, поэтому я без проблем подняла Каю на руки и уложила в кровать.       Кая продолжила спать, скрутившись в калачик на своей кровати. Я обернулась. Она проснулась от шума и посмотрела на меня сонными глазами. Под ними из-за болезни были синие круги. Все еще золотистые волосы были спутаны ото сна. Ей уже сорок четыре. На планете лишь три процента смертного населения, и то не старше пятидесяти. К оставшимся «старым» людям относятся уважительно. Что странно, даже новое законодательство делает все, чтобы обеспечить им достойную жизнь и смерть…       Кроме нас в городе больше нет пар старый-новый человек. Ей тяжело. Мы часто ссоримся из-за того, что она с глазами, полными боли, как можно более серьезно просит меня найти кого-то другого, оставить её. Все наши друзья молча принимают Её сторону и говорят, что не осудят меня, если я уйду к другой. Сначала я перестала что-либо доказывать друзьям, а после и на Её выходки и загоны стала реагировала крепкими объятиями и поцелуем в висок.       Она всегда плакала. Говорила, что уже старая и больше не красива. Я, конечно, видела залёгшие у глаз и между бровей морщины, чувствовала, что кожа ее рук на ощупь уже немного другая, что из голоса пропала юношеская жизнерадостность, но она с каждым годом была мне лишь ближе. Она была больше, чем девушкой. Чем-то родным и близким. Тем, за что я бы грызла глотки. Она плакала в моих объятьях, а я вспоминала наше первое свидание. Я купила ей брелок с плюшевым мишкой и угостила сахарной ватой. Тот самый мишка висел на ее ключах до тех пор, как она потеряла их при одной из вылазок за пострадавшими. Она почти три дня ходила сама не своя, а потом спросила, не разлюбила ли я ее от этого. Стыдно сказать, я даже не заметила, что она потеряла этот брелок. Мне вечно казалось, что из нас двоих именно она ребёнок, хоть на самом деле это было не так.       Я помню, как с гонорара за созданные мной органы купила ей поездку в Ирландию, а она отказалась ехать без меня. Я почти вернула билеты, когда она сунула мне прямо в лицо конверт с такой же путевкой, только на мое имя. Это чудо работало сверхурочно почти месяц, чтобы со своей зарплаты и накопленного подарить и мне поездку в мечту.       Теперь все иначе. Мы стали крепкой семьёй, хоть и не имели друг с другом кровного родства. Когда нам обеим было особо плохо и мы обе начинали тихо плакать от бессилия, сверху нас залезала Кая. Она неустанно требовала нашего внимания и говорила, как нас любит. Этот маленький человек как-то выдал, что понимает, что потеряет ещё одну маму и что она не хочет, чтобы мама плакала пока все ещё вместе. Мы тогда в первый раз услышали от Каи слово «мама». Она расплакалась, кинулась к нашему зелёноглазому чуду и обещала, что больше не будет грустить.       Ей почти шестьдесят, Кае уже двадцать. Она вместе с нами работает в госпитале. Старого населения меньше двух процентов. Она выглядит, как наша бабушка, но какой-то детский азарт и спонтанность выдают то, что ее душа не старее моего тела. Ее золотые волосы уже тронула седина, а морщины расползлись по лицу и рукам. Она, как может держит себя в форме, но я вижу, как ей тяжело ходить на работу и выполнять какие-то сложные домашние обязанности, но молчу. Она потухнет, если перестанет двигаться.       Я считаю дни, проведённые с ней. Кая уже не нуждается в постоянном контроле, и мы вновь можем уделять внимание друг другу. Я часто зову ее в кафе или в театр. Она из раза в раз отвечает отказам, но я не особо то слушаю. Она говорит, что с такой разницей в возрасте ходить на свидания уже неприлично, а я напоминаю, что наша разница не больше двух лет и тащу за собой. Как бы она не сопротивлялась, я вижу, что ее глаза загораются. Она забывает обо всем, а я не хочу, чтобы этот огонь гас и наслаждаюсь каждой секундой.       Мое бессмертие становится мне ненавистно, когда врач при ее очередной болезни, опустив глаза в пол, сказал, что жить ей осталось не больше года. Весь мой мир рухнул. В глубине души я верила, что этот момент никогда не настанет, что мы все равно будем вместе. Как я ошибалась…       Она лишь улыбнулась и сказала, что это лишь значит, что у неё целый год, чтобы меня любить. Она обняла меня дряхлыми руками. Ей восемьдесят три. В мире лишь сто двадцать три человека старого поколения.       Она увольняется из больницы. Ей устраивают праздник, ведь она до последнего помогала врачам в детском отделении ставить верные диагнозы.       Я беру отгул. Долговременный. Директриса молча подписывает заявление, и когда я уже собираюсь уходить, она хватает меня за руку и, запинаясь, говорит о том, что я могу не приходить столько, сколько потребуется. Я выхожу из кабинета и не могу сдержать слез. Мне был понятен подтекст слов главврача: можешь взять отгул до ее смерти. В тот день я начала ненавидеть своё бессмертие. В тот день я подала документы в центр исследования «новых» людей. В тот день Кая объявила, что выходит замуж.        Кае мы решили ни о чем не говорить. Она созвала нас на семейный ужин и познакомила со своим избранником. Мужчина. Красивый. Довольно высок и недурно сложен. Пойдёт. Мне больно. Я не хочу просто сидеть сложа руки. Жених Каи говорит, что для него большая честь познакомиться со «старшей». Она улыбается и смеётся так же, как и всегда, а мне хочется сдохнуть. Мое недовольство не остаётся без внимания. Она зовёт меня на балкон. Меня трясёт. Кая поглощена своей новой любовью. Как можно быть такой счастливой? Как можно…       Она кладёт свою руку на мою. По телу бегут мурашки. Ее кожа тонкая, словно пергамент. Прежде синие, как море глаза сейчас совсем посерели. Передо мной старуха. Передо мной женщина, служившая мне опорой всю ее жизнь. Она молча разворачивается и достаёт откуда-то из глубин балконных залежей пачку сигарет и бензиновую зажигалку. Я уже двадцать лет не курю по ее просьбе, но сейчас никотин для меня, словно соломинка для утопающего.       Звезд совсем не видно. В молодости мы часто сбегали ото всех и считали созвездия, которые могли узнать. Тогда она надувала губы, когда мне нужно было покурить в какой-то особенно важный для неё момент. Я же усмехалась и закуривала. Она просила отойти, мол, не переносит запах. Но я всегда чувствовала на себе внимательный взгляд синих глаз. Она была уверена в своих шпионских способностях, а я в ее любви.       Я держала в руках пачку сигарет и начинала плакать. Плакать так, как никогда не плакала. Она прижалась ко мне. Поглаживая меня по волосам, нашептывала какие-то глупости надтреснутым почти старческим голосом. А мне казалось, что не было всех этих лет и я по прежнему обнимаю своё молодое, яркое и здоровое солнце. Сердце болезненно сжималось. Я обнимала ее в ответ. Так крепко, как только могла.       Пол пачки сигарет так и остались окурками на балконе. Она долго причитала, что я погубила какой-то там ее редкий цветок, но ни капли злобы в ее голосе не было. Никогда не было. Началась подготовка к свадьбе. Жених оказался из очень обеспеченной семьи, поэтому проблем с организацией не было. Мы выбрались семьёй покупать свадебное платье для Каи. Когда все вкусы были удовлетворены, Она встала с моей помощью и подошла к нашей девочке. Сняв с шеи кулон с драгоценным камнем, который я дарила ей почти полвека назад, Она надела его на шею Кае и сказала, что в нашем доме родилась новая любовь. Украшение, по ее словам должно осветить путь влюблённых в самые трудные минуты жизни. Так, как оно освещало нам.       Когда с платьем и сантиментами было покончено, мы решили, что Кая должна знать правду.       Услышав новости, наша девочка взорвалась от гнева. Невеста топала ногами и кричала, что отменит любую свадьбу и проведёт все время со своей матерью. Она же лишь поцеловала зелёноглазую в лоб и сказала, что ее мечта — увидеть свадьбу своего ребёнка, тогда никогда не сбудется. Кая разрыдалась, но согласилась не отменять венчание, обещав, что все равно попытается отныне больше быть с семьёй. Моя решимость трещала по швам.       Вечером, когда она ушла спать я решила проверить почту. Я ждала одного единственного Сообщения. И оно пришло. Профессор университета по изучению «новых людей» одобрил мой запрос на вступление в проект «Эдем». Я откинулась на стуле и ногой выключила компьютер. Я не смогу…       Свадьба прошла «на ура». Немного гостей, прекрасный ресторан в центре города и кража невесты женихом. Сообразительный молодой человек увёз невесту в свадебное путешествие прямо с банкета. Мы говорили с ним. Все понимали, что отведённый год подходит к концу. Он решил увезти Каю подальше. Я не возражала, я не смогу помочь своей дочери, он сможет. Я верю. Кто поможет мне?..       После свадьбы прошла неделя. Она проснулась рано и весело болтала с Каей, которая наслаждалась поездкой к морю. Я не могла не заметить, как Она таяла на глазах. Но ее волшебная способность успокаивать меня улыбкой никуда не делась, и я до самой последней секунды верила, что все будет хорошо.       Тем вечером мы решили побыть дома. Я заварила горячий чай. Её любимый. Когда я вошла в комнату с двумя дымящимися кружками, она лежала на полу, кашляя и сжимая одежду на груди. В тот момент я поняла, что мой мир остановился. Все вмиг перестало существовать.       Я не слышала звон наших любимых чашек, разбивающихся об пол. Я даже своего крика не слышала. Я бросилась к ней, разбивая колени об пол. В ноги глубоко врезались осколки сервиза, но мне было все равно. Я держала ее на руках и плакала как ребёнок. Мы обе понимали, что звать врачей нет смысла.       Она лежала в моих руках. Лёгкая, ослабшая. А я понимала, что уже схожу с ума. Кашель перестал мучить ее буквально на несколько минут. Я прижималась к ее груди и просила не оставлять меня. Она гладила меня по голове, пытаясь что-то сказать. Я придвинулась ближе, чтобы расслышать.       Тихое и хриплое «Люблю» прозвучало вместе с ее последним вздохом.

***

      Прошло девятьсот пятьдесят семь лет. В моей квартире ни разу не было ни одной девушки, кроме Каи. В нашей дочери я видела Её. Манера говорить и готовить, двигаться. Я чувствовала присутствие своей второй половины в нашем зелёноглазом чуде. Я любила дочь, но моя жизнь не имела больше смысла. После множества неудачных попыток самоубийства я с головой ушла в работу.

***

      Сегодня знаменательный день. Двадцать пятое сентября три тысячи двадцать девятый год. «Эдем» разработал сыворотку смерти для новых.       Люблю.