Там, где небеса рушатся

Мама с детства говорила Дереку, что дараки мерзкие существа. Она говорила, что у них нет морали, совести, кодекса чести и что вообще они полные сволочи, которым не стоит доверять. На джинсах Дерека много крови. Под ногтями, в изломанных линиях ладоней, на лице и даже в волосах. Все, о чем он размышляет, когда стоит на коленях перед дараком без совести, морали и кодекса чести — это то, что у него под долгой черной мантией выглядывают белые кроссовки. Эта ебаная сволочь любит оригинальные Найки Аир Максы. — Если ты обманешь меня — я найду тебя и сверну шею, — рычит Дерек сорванным голосом. Дарак над ним смеется. Наверняка он думает, что это так самонадеянно: угрожать, стоя на коленях. Дерек срал сейчас на свою гордость. На нем слишком много крови. Она у него под ногтями, в волосах, в изломанных линиях…Она всюду, блядь. Дерек старается абстрагироваться от того, чья же это кровь. Он снова и снова смотрит на белые Найки. Он вспоминает красные изношенные кеды с пятнышком зеленой травы на левом. Стайлз жаловался, что оно не отстирывается. Дерек пообещал купить ему новые. Не купил. Дерек вообще любит проебывать свои обещания. Это у него получается лучше всего. — Мне нет смысла обманывать тебя, Хейл. Не забывай, что я останусь в выигрыше от нашей сделки в любом случае. Дерек скрипит зубами. Никто не откажется от ручного песика. И плевать. Он станет Цербером для этой твари, если понадобится. — Тогда делай, что нужно, мать твою. Теперь дарак протяжно вздыхает. Он гладит его по волосам. Дерек дергается от прикосновения, но дарак запускает пальцы в волосы на макушке и заставляет поднять голову. — Сделаю, — шепчет он. Дерек оборотень, Дерек все слышит. Пальцы дарака ощущаются в его волосах, как раскаленные угли. — Ты помнишь уговор, Хейл. Ты ничего не рассказываешь ему, не пытаешься ковыряться в его памяти, но самое главное — ты держишься от него подальше. Как только Стайлз снова тебя… — Давай без этой чепухи, — Дерек сверкает истинными глазами. Дарак напоследок гладит его по волосам, хмыкая. На этот раз Дерек не дергается. У него нет на это времени. У него, сука, вообще нет времени ни на что. Каждая потраченная зря секунда режет его пилой по внутренностям. — Как скажешь. Но в моих интересах предупредить. Я не хочу, чтобы ты гонялся за мной, жаждая свернуть мою шею, потому что что-то пошло не так. — Я сверну тебе шею прямо сейчас, если ты… Дерек видит, как сверкает лезвие ножа. Он ощущает его холод на собственной шее. Дерек поднимает глаза к звездному небу и думает, что обязательно купит Стайлзу новые гребаные кеды. Ярко-красные, с белыми сияющими шнурками и гибкой подошвой. — Будет немного больно, — говорит дарак. Больнее, чем сейчас — невозможно. — Режь дава… На Дереке слишком много крови.

***

Дерек упирается ладонями в столешницу. У него опущена голова и до предела напряжены плечи и спина. Ему не грозят панические атаки, он, черт подери, оборотень. Дерек просто зажмуривается и пытается дышать по счету: раз — вдох, два — выдох, три — ты же, блядь, большой парень, возьми себя в руки. В голове это звучит голосом Стайлза. Дышать опять становится тяжелее. Дерек не успевает подумать, когда стал такой тряпкой. — Мне же не придется делать искусственное дыхание, если тебя хватит инфаркт. В чем дело? Конечно же, Питер почуял. Гребаные оборотнические инстинкты. Дерек выдыхает и поворачивается к нему. У Питера между бровями хмурая складка. — Я в порядке, — рычит он, чтобы не дрогнул голос. Питер вскидывает бровь в своем излюбленном ироничном жесте. Если бы он не был оборотнем, он был бы сатиром. Дерек представляет Питера с рогами и жиденькой бородкой, и дыхание неожиданно приходит в норму. Стайлз ржал бы до колик в животе. Уголки губ Дерека дергаются в усмешке. Стайлз вообще любил смеяться по поводу и без, мелкий гаденыш. Он и сейчас любит. Его смех звучит из соседней комнаты. Дерека прошибает холодным потом, у него подрагивают руки. Он сжимает их в кулаки и ловит странный взгляд Питера. — Не похоже, что ты в порядке. — Я же сказал, — Дерек цедит сквозь зубы. Стайлз снова смеется. Сердце Дерека будто нашпиговали гвоздями, а теперь с садистким наслаждением прокручивают. — Оставь меня в покое, ладно? Иди к остальным. Я сейчас приду. Просто захотелось пить. Он отворачивается к раковине. Питер за его спиной не спешит уходить. Дерек чувствует его взгляд, когда берет стакан с полки для посуды. Когда открывает кран и наполняет этот стакан водой. У него все еще дрожат руки, когда он пьет воду. Она теплая и противная. Питер продолжает таращиться, и Дерек не выдерживает. — Что? — рявкает он. У Питера нереально непроницаемая рожа. — Ты так и не сказал, откуда у тебя шрам. Поцапался с подружкой, о которой я не знаю? Дерек механично трет шею. Блядь. Дарак говорил, что порез будет неглубоким. Этот урод перестарался, и Дерек провалялся в отключке до следующего вечера. Он приполз домой, кое-как помылся, а потом его просто вырубило. А на следующее утро Стайлз вместе со всей Стаей вернулся в лофт. Дерек выдернул себя из комнаты, когда понял, что его дыхалке пиздец. Стайлз был живым, настоящим. Его запах был точно таким же, как Дерек помнил. А Дерек много чего помнил, и это было его платой. Дарак стер память всем, кроме него, чтобы он не забыл, что делать нельзя. Чтобы он помнил, чем все может закончиться, если он допустит слабину. Такие шансы не даются всем, Хейл. Не профукай свой. Дерек как раз зажимал горло, из которого бил фонтан крови, поэтому не смог ответить. Последнее, что он видел перед тем, как отключиться, были ебаные Найки. Дерек теперь ненавидит их всей душой. Стайлз по-прежнему таскает свои красные кеды — свидетелей побоища, после которого Стайлза не стало. Эти кеды были пропитаны его кровью до такой степени, что хоть выжимай. Сегодня они выстиранные, потертые на заломах, а на левом блядское пятнышко от травы. — Не твое дело, — горло дерет хрипом. Питер фыркает, складывая руки на груди. — Если не хочешь, чтобы спрашивали о твоих шрамах, тогда носи водолазки. Могу одолжить, если надо. Дерек игнорирует сарказм и снова отворачивается к раковине. Вся его поза орет «свали, Питер, оставь меня в покое хотя бы сейчас». Дерек допивает воду и ему кажется, что на вкус она словно ржавчина. Смех Стайлза ласкает ухо. Снова и снова, будто не было всего этого кошмара. Ощущение, что кошмар теперь живет только в его голове. Что под черепушкой у него комната ужасов, пыток, а Дерек и палач, и жертва. Личный Сайлент-Хилл, из которого нет выхода, потому что все дороги ведут в одно и то же место. Но Дерек готов вариться в этой каше, готов жрать пепел заброшенного города и запивать ржавчиной, потому что — Стайлз. И это главная и единственная его причина.

***

Хочешь спрятаться — будь на виду. Хочешь сделать вид, что у тебя все в порядке — не делай ничего, потому что чем сильнее стараешься, тем быстрее все идет по пизде, и тем меньше тебе верят. Питер следит за ним нагло и не скрываясь первые три дня. Дерек объяснил бы это родственной связью, но он знает, что у Питера никогда и ничего не делается просто так. Он догадывается, что что-то происходит. Он догадывается и роет, как ищейка. У него нюх на всякую сверхъестественную херню. Если Питер узнает, если поймет в чем дело, тогда план Дерека рассыплется трухой. И он допускает главную ошибку, посылает к чертям все свои установки — Дерек остается в Бейкон Хиллс. Вечером четвертого дня он разбирает собранную накануне сумку. А на утро пятого дня он находит на своей кровати новую водолазку. Питер даже прицепил к ней записку: «Мне она пригодилась, когда ты решил, что ты будешь более крутым Альфой, чем я. Носи с удовольствием. P.S. И ты был не прав, кстати». Дерек много в чем был не прав. А Питер проницательный мудак. Он сминает в кулаке желтый стикер с ровно нацарапанными на нем предложениями. Водолазка приходится ему как раз по размеру.

***

В ванной Стайлза всегда жарко. Тишина разрывается звоном расстегиваемой пряжки тяжелого ремня. С каждым разом у Стайлза на это уходит все меньше времени и у него почти не дрожат руки. С каждым разом Дерек чувствует, что проваливается все глубже. Это все равно что держать в ладонях солнце и не обжигаться. Это все равно что находиться под толщами воды, но продолжать дышать, будто не вода давит на плечи, а кислород. Слишком много — Дерек задыхается. Стайлз тоже задыхается в его голое плечо. Влажные губы касаются выпирающей ключицы, и Дерек жмурится, потому что это чересчур хорошо. После такого хорошо небеса обычно рушатся прямиком тебе на голову. — Ты думаешь, здесь лучшее место? — хрипло спрашивает Дерек. Он не узнает свой голос. — А для этого есть худшие места? Стайлз смеется ему в шею. У Дерека приподнимается каждый волосок, каждую клетку тела будто воспламеняет лавой, лава бежит у него по венам и варится в сердечной мышце. Он сам как бурлящий вулкан, до этого находящийся в многовековой спячке. Дерек находился в анабиозе все время, пока не знал Стайлза. Дерек просыпается в липком поту. Эти образы такие реальные, они, проклятье, такие живые. Засели в голове словно двадцать пятый кадр, словно калейдоскоп воспоминаний расколотили и впопыхах склеили, только острые грани остались. И эти грани, блядь, ранят. Пальцы зарываются в волосы и Дерек стискивает их в кулаки до боли. Сука. Он ведь знал, что так будет. Дарак предупредил, что за все есть своя цена. Но все равно. Господи, блядский боже. Дерека словно искупали в чане с кипятком. Он сдирает с себя мокрые простыни, прилипшие к нему как вторая кожа. Он летит в ванную и плещет в лицо холодной водой, чтобы смыть, чтобы прийти в себя. Дерек промыл бы собственную башку и глаза заодно, потому что стоит их закрыть, он видит блестящие от слюны губы и впалый живот, выпирающие лопатки, еще чуть-чуть кажется и прорвут кожу крыльями, когда Стайлз прогибается в спине, когда подается вперед, когда стонет… Дерек сползает по стене и зажмуривает глаза, затыкает ладонями уши. Ты же взрослый, большой парень. Ты же грозный волк. Внутренний голос продолжает быть голосом Стайлза. Дерек считает раз — вдох, два — выдох, три — такой шанс дается не каждому, Дерек. Не профукай свой. Стайлз по ту сторону век призывно усмехается. Дерек гладит его зацелованные губы.

***

У Дерека чувство долбаного дежавю. Вот ты идешь с завязанными глазами, но все равно знаешь, где правильный поворот, где кочка, а где яма, где тупик, а где штыри, которые могут проткнуть тебя, как вертел кусок мяса. У Дерека завязаны глаза, но он в любом лабиринте находит Стайлза. Он центр его системы координат, Стайлз вообще центр, в любой жизни, в любой Вселенной, во всем, господи помоги. И Дерек еще не забыл, как все начиналось. А, возможно, и не заканчивалось вовсе. Стайлз, забывший его ко всем хренам, вот и хорошо, славный мальчик, славный уебок дарак, постарался же, моментами ведет себя так, словно не забыл. Это пугает до легкой тошноты. Ладно, это пугает Дерека до усрачки, он иногда подумывает прижать Стайлза к стенке и спросить: ты помнишь что-то? ты помнишь меня? ты помнишь нас? Потому что если помнишь — забудь, выкинь из своей башки, как я это делаю. Как проебываю и пытаюсь опять и опять, чтобы избежать повторения, чтобы не смывать твою кровь со своего тела, будто грязь. Но Дерек не прижимает, боясь услышать ответ. Это всего лишь фразы, которые Стайлз уже раньше говорил. Это всего лишь похлопывания по плечу, по спине, по напряженным ладоням, это всего лишь взгляды, которые будто липнут к коже, и Дерек вязнет в них, как муха в клейкой ленте. Стайлз просто заебывает хмурого оборотня. Просто касается, просто смотрит, просто бросается грудью на амбразуру. Стайлз всегда такой и со всеми. Со Скоттом, Питером, Айзеком. Дерек врет сам себе. Подмена понятий. Попытка избежать ответственности, потому что ему нечем платить снова, если русская рулетка придет в действие. Дерек рыкает, грозится перекусить ему горло, мысленно умоляя угомониться, усмирить немного шило в жопе. А Стайлз только сильнее заводится, он как малолетний пацан, впервые пришедший в зоопарк. Сует пальцы сквозь толстые прутья, чтобы погладить льва по шершавому носу. Стайлз источает восторг и азарт. У Стайлза придурь в башке и горячие пальцы, когда он трогает, сжимает, когда Дерек скалит клыки, а он кажется готов засунуть пальцы еще ему и в пасть, чтобы проверить острые ли. Стайлз чокнутый. Дерек прекрасно знает, чем это для них закончится. Он собирает вещи, он понимает, что надо свалить, пока все не зашло очень далеко. В действии не просто сила магнита. Они не притягиваемые противоположности. Они планеты, сошедшие с орбит, притягиваемые друг к другу, и когда они соприкоснутся — произойдет взрыв, который снесет все нахуй. Дерек не верит в родственных душ или судьбу. Он не верит, что кем бы ты ни родился в новой жизни, ты обязательно встретишь того, кого любил раньше, еще со времен сотворения века. Люди — не паззлы, не мозаика, они не складываются как дешевые китайские сувенирные амулеты инь-янь. Стайлз может полюбить кого-то другого. Дерек не предначертан ему или как вообще называется это астрологическое или мистическое определение пар. Стайлз подросток, у которого шалят гормоны, который не до конца определился со своей ориентацией, которого слегка ебашит по всему новому, неизведанному, необузданному и дикому. Все пройдет. И Дерек пройдет. Они пройдут. Дерек решает уехать с рассветом. Неправильное решение номер два, приятель. Хочешь уехать — уезжай в ту же секунду. Порой небеса имеют способность рушиться прямиком тебе на голову.

***

Стайлз мнет его спину, как тесто на пиццу. Дерек удерживается, чтобы не ржать, потому что Стайлз работает усердно, трещит о напряженных мышцах и о том, что Альфе тоже нужно отдыхать. Дерек прикрывает глаза и сам не замечает, как начинает расслабляться. Усталость скатывается с него, снимается слой за слоем, Стайлз снимает ее своим трепом, ласковыми поглаживаниями и ерзанием по пояснице. Ты замечательный, — вот, что нужно было сказать в тот момент. Ты солнце, ты огромная обжигающая сфера, от которой так тепло, что даже немного больно под ребрами. Дерек знает, как это называется. Он взрослый мужчина, не мальчишка, но говорить вслух о своих чувствах так и не научился. Стайлз разминает его шею, массажирует уши и кожу головы. Дерек заурчал бы от удовольствия, но губы Стайлза начинают влажно исследовать позвоночник, а ладони пробираются к напрягшимся мышцам бокового пресса. И теперь это тепло иного рода. Теперь это жар, разгоняющий кровь и плавящий мысли. Он рычит "Стайлз", чувствуя улыбку голой кожей. — Что, грозный волк? — Ты… Он хочет сказать, что, да, ты замечательный, ты солнце, ты огромная обжигающая сфера, ты, блядь, лучшее, что случалось в моей жизни и если я потеряю тебя, если ты исчезнешь, я не… — Я знаю, — шепчет Стайлз ему на ухо. Прижимается животом к спине, обхватывает ногами и руками так плотно, что не разобрать, где начинается Дерек, а заканчивается он. А надо ли разбирать? — Знаю. Знаю. Знаю. Знаюзнаюзнаю Дерек подрывается на кровати. Он садится, его горло в ошметки раздирает хрипом, а еще у него влажное лицо. Господи-блядь. Он вытирает лицо ладонями, грубо сгребает остатки сна и хочет так же раскурочить грудину, чтобы выгрести, вычистить, выжечь, выпалить дотла. Кто-то барабанит в дверь. Этот кто-то и разбудил Дерека, вырвал с комнаты пыток, где он и палач, и жертва. Дерека всего трясет, когда он поднимается и бредет в холл. Он думает, что это Питер. Голова гудит. Его будто несколько часов лупили по голове тяжелым мешком с камнями. Все инстинкты коротит, в главном мозгу будто произошло замыкание, и сейчас Дерек слаб, как щенок. Наверное, это служит причиной, почему он не слышит, кто за дверью. Наверное, именно поэтому он не чувствует запах сразу же, а просто отпирает замок. — Привет, хмурый засранец. Не против, что я к тебе с утречка-пораньше забежал? Жизнь Дерека — сплошное, долбаное дежавю, часовая петля, обернувшаяся вокруг его горла, и нет этому конца и края. И, кажется, не будет никогда. Кажется, что все будет повторяться снова и снова, что Стайлз — для Дерека, а Дерек — для Стайлза. И по-другому быть не может. Они всегда будут выбирать друг друга, в каждой реальности, в каждой ипостаси, на каждом жизненном пути, и дохнуть друг за друга, потому что по-другому не умеют. Это не романтика. Это страшно. Дерек помнит пустой взгляд в полную луну и вывернутые наружу ребра, он помнит, как вгрызался в глотку чужаку-Альфе, как плевался его кровью и выл, будто сумасшедший, обнимая истерзанное тело. Дерек и сам не осознает, когда хватает Стайлза за плечо и втаскивает внутрь. Он прижимает его к стене, скручивая ткань футболки в горсть, вздергивая, как провинившуюся псину. — Какого хрена ты не оставишь меня в покое? Получается изломанно, болезненно, с рыком вперемешку. И Стайлз смотрит, как раньше, как прежде, когда их противостояние напоминало звон столкнувшихся в бою не на жизнь, а на смерть клинков. А потом они целовались, кусали друг друга за губы, рычали и путались в одежде, и Дерек долбился в него так, будто завтра никогда не наступит, и они застряли в этом сегодня, как во вязкой трясине. Он хватал его за волосы, прикусывал кадык, втягивая соленую кожу шеи в рот. Целовал до звезд под веками, чтобы мелкий, вредный пацан, замечательный, горячий, мое солнце, не говорил «знаю», потому что он не знает ни хрена. Как Дерека выкручивает, словно белье после стирки, как он становится пустым, но таким полным одновременно. И Дерек пугается, да, и вбивается в горячее тело сильнее, шепча: «Ни черта ты не знаешь. Слышишь?». А Стайлз мотает головой, мычит что-то неразборчиво, впивается ногтями в лопатки, стискивает коленями. Я люблю тебя. Люблюлюблюлюблю Стайлз тогда не слышит. Или делает вид, что нет. В эту же секунду он говорит: — А что, если я не могу? Блядь. Он-не-может. Дерек вернул его с того света, заплатил собственной шкурой, чтобы они застряли в этой цикличной цикличности, перевернутой восьмерке, ебаной бесконечности. Вот, почему они ходят по кругу. Вот, почему вечно пересекаются в самом центре. У них-нет-другого-выбора. Исход известен, скидывайте карты, господа. Дереку бы бессильно зарычать, но у него хватает сил лишь на то, чтобы столкнуться лбом со лбом Стайлза. Они подаются навстречу практически одновременно, так, как делали это раньше, как делали всю их чертову, тупую жизнь. И будут делать еще много жизней подряд. — Дай мне спасти тебя, — просит Дерек. Глаза Стайлза близко. Непозволительно. Весь он — непозволительный. Это — нельзя, Дерек. Плохой, мать твою, пес, или волк, Дерек уже запутался, кто он и что он. — Спасай, — тихо говорит Стайлз. Дерек чувствует его ладони на оголенной коже спины. Они ложатся неуверенно, но горячо и плотно. Прикосновение бьет разрядом. Дерека связывает по рукам и ногам и бросает в воспоминания, словно в бассейн со стеклом. — Я пытаюсь, — сдавленно рычит Дерек. — Но ты… Он не находит слов, чтобы все объяснить. Он не немой, но слова тают на корне языка и впитываются будто яд. — Знаю. Знаюзнаюзнаю Ни хера ты не знаешь. У Дерека чувство долбанного дежавю. Вот ты идешь с завязанными глазами, но все равно знаешь, где правильный поворот, где кочка, а где яма, где тупик, а где штыри, которые могут проткнуть тебя, как вертел кусок мяса. У Дерека завязаны глаза, но он в любом лабиринте находит Стайлза. А Стайлз находит его губы в рассветном полумраке, опять целует первым, опять он, малолетний, гиперактивный пацан, оказывается смелее его — грозного, большого оборотня. Дерек хочет оттолкнуть, видит бог, что хочет. Ладонь уже ложится на затылок, чтобы прекратить это сумасшествие. Но Дерек притягивает ближе, толкает на себя, сходу врезаясь в горячий рот, впиваясь в подставленные губы. Пространство будто сужается до одной точки, сосредоточивается в прохладном угле, где пахнет железом и Стайлзом. И все, как в первый раз: мокро, неуклюже, кусаясь и сталкиваясь зубами и языками, так жадно и неистово, что Дерек забывает, как правильно дышать. Удары сердца клокочут где-то в горле, а Стайлз прижимается тесно и плотно. Будь проклят, Дерек, трижды проклят, но он не отталкивает. Оглаживает лицо Стайлза, шею, он бормочет какую-то неразборчивую ересь между поцелуями, утыкается носом в теплую выемку ключицы, затем губами, слизывая вкус. Он как наркоман, наконец дорвавшийся до своей дозы. — Обещай, что не влюбишься в меня, — хрипит он в горячую ушную раковину. Что это за сопли, — сказал бы он себе прежнему. Но прежний Дерек не знал, что такое терять Стайлза. А теперешний Дерек знает. Стайлз смеется так же хрипло, путается пальцами в его волосах, гладит позвонки, скользит по лопаткам и ребрам. Он говорит: — Ты до чертиков самоуверен, Хейл. Тебе так не кажется? Дерек не самоуверен. Дерек ищет себе оправдание, глупую надежду, что не все проебал. Даже приговоренным к смертной казни позволяют исповедаться. Для Дерека это обещание тоже исповедь. Стайлз — его волчий пастырь, его надежда на искупление. Он снова просит, обхватывая ладонями лицо. — Обещай, Стайлз. И, блядь, они напоминают героев подростковой мелодрамы. Но Дереку некогда думать о гордости и о том, что он взрослый мужик. Он стоял на коленях перед дараком, проходил и худшее. Дерек что-нибудь придумает, он найдет выход, ему просто нужно выиграть немного времени. Он отыщет дарака и заставит его провернуть сделку в свою пользу. Просто нужно немного времени. Стайлз прекращает улыбаться. Он хмурится, пока Дерек соединяет пальцем родинки на его челюсти. Дерек не знает, что тому виной: его взгляд, или интонация, или то и другое вместе взятое. — Окей, парень. Ты меня пугаешь, но я обещаю, да. Если тебе так легче… Дерек кивает. Хорошо. Он большего и не просит. Дерек что-то придумает, он вытянет их с этого дерьма, как это делал много раз до него Стайлз. Цикличная цикличность сработает им на руку, главное, отыскать дарака. Он снова обнимает Стайлза, а Стайлз обнимает его в ответ. И это так правильно, будто и не было потраченных впустую дней и недель. Будто они расстались лишь вчера — и никакого чужака-Альфы, дарака, невыполнимых уговоров. Мы справимся, — думает Дерек. Прячет лицо в изгибе шеи Стайлза, а он проводит ладонями по его спине. И Стайлз зачем-то повторяет, сцепляя запястья на пояснице Дерека: — Обещаю. Все получится, — думает Дерек. — Обязано получиться. Пока пальцы за его спиной скрещиваются.